Он ждал продолжения. Она вздохнула, собираясь с мыслями.

— Моя мама мечтала стать художницей, — начала Ева, и её голос стал глуше, будто она говорила сама с собой. — Она была талантливой, очень. Поступила в Парижскую академию искусств. Представляешь? Она уже собрала чемоданы, купила билеты...

— И что случилось? — спросил Глеб.

— Дедушка настоял, чтобы она осталась, — голос Евы дрогнул. — Она была лучшей спортсменкой в конном клубе. Золотова надежда, чемпионка. Он сказал: «Академия никуда не денется, а шанс выиграть чемпионат выпадает раз в жизни». И она осталась.

— Она пожалела? — тихо спросил Глеб.

— Не знаю, — Ева покачала головой. — Она не говорила об этом. Встретила папу, они влюбились, поженились, родились мы с Сёмой. Папа знал о её мечте. Он обещал, что когда-нибудь мы поедем в Париж. Все вместе. Он хотел показать ей ту самую академию, в которой она должна была учиться. Хотел, чтобы она увидела Лувр, Монмартр, чтобы она рисовала на набережной Сены, как мечтала.

Ева замолчала. Глеб чувствовал, как дрожат её плечи, и крепче обнял её.

— А потом случились соревнования, — продолжила она, и её голос стал совсем тихим. — Мама упала с лошади. Травма позвоночника. Она долго не могла ходить. Врачи говорили, что, возможно, она больше никогда не встанет.

— Но она встала? — спросил Глеб.

— Встала, — кивнула Ева. — Через год. Снова села в седло. Но уже не так, как раньше. Папа предлагал уехать, винил во всём дедушку, но мама отказывалась.

— Почему?

— Потому что мама его не винила, — Ева выдохнула, и в этом выдохе было столько боли, что Глеб невольно сжал её крепче. — А потом случился пожар.

Она замолчала. Надолго. Так надолго, что он уже решил, что она не продолжит.

— В тот день бабушка с дедушкой повезли нас на аттракционы. Мы весь день были в городе, приехали только вечером, вокруг уже были пожарные, скорая, полиция. И огонь. Много огня, — сказала она, и её голос был ровным, будто она рассказывала о чём-то, что случилось не с ней. — Родителей спасти не успели.

Глеб молчал. Он не знал, что сказать. Слова застревали в горле, потому что никакие слова не могли облегчить ту боль, которую она носила в себе столько лет.

— Я до сих пор помню этот огонь, — прошептала Ева. — Он был таким ярким. И таким горячим. Бабушка держала меня и Сёму за руки, дедушка рвался в дом, но его остановили, а я всё смотрела на огонь и ждала, что мама и папа сейчас выбегут, бросятся к нам. Но они не выбежали.

Она замолчала. И в этой тишине было столько всего, что Глеб не мог дышать.

— Причину пожара так и не установили, — добавила она. — Да никто и не разбирался. Я тогда ещё маленькой была, не помню всего, но точно знаю, как дедушка обивал все пороги полицейских участков, писал сотни заявлений. Он верил, что пожар не начался случайно, хотел найти виновных, но... Никому это не было нужно. Все твердили — несчастный случай, загорелась проводка или что-то вроде того. Несчастный случай, который унёс две жизни. Три, если считать бабушку. Она после этого сильно заболела, а потом и её не стало. В конце концов дедушка перестал пытаться добиться правды. Сосредоточился на нас с Сёмой.

Она подняла на него глаза. В них стояли слёзы, но она не плакала. Она никогда не плакала при нём.

— Иногда думаю, — призналась она. — Что, если бы мама уехала в Париж? Что, если бы дедушка не заставил её остаться? Что, если бы они успели выбраться из горящего дома? Но это не меняет того, что случилось.

— И теперь ты хочешь в Париж? — спросил он.

— Я хочу увидеть ту академию, — сказала она. — Хочу посидеть на набережной Сены, как когда-то мечтала мама. Хочу нарисовать что-нибудь — даже если у меня не получится. Просто... чтобы она знала. Где-то там, наверху.

Он притянул её к себе, обнял так крепко, как никогда раньше. Она уткнулась носом в его свитер, и он чувствовал, как дрожат её плечи — беззвучно, как умела только она.

— Мы поедем в Париж, — сказал он. — Обязательно. Я отвезу тебя.

— Обещаешь? — прошептала она.

— Обещаю, — он поцеловал её в макушку.

Они сидели на балконе, в кресле-качалке, укрытые одним пледом на двоих, и смотрели на огни ночной Москвы. И в этой тишине, в этом молчании, в этом обещании было что-то такое, что было сильнее любых слов.

— Глеб? — позвала она.

— М-м-м?

— Спасибо, что выслушал.

Она закрыла глаза и почувствовала, как напряжение, которое держало её столько лет, наконец начало отпускать. Не исчезло. Не растаяло. Но стало чуть легче. Потому что теперь он знал. И не отвернулся. И не испугался. И это было важнее любого Парижа.

Звёзды мерцали, и где-то там, высоко-высоко, может быть, её мама смотрела на них и улыбалась. Ева хотела в это верить.

— Я люблю тебя, — сказал Глеб.

— Я тебя тоже, — ответила она.

И ночь укрыла их своим бархатным одеялом, а огни Москвы внизу всё так же мерцали, обещая, что завтра будет новый день. И, может быть, он будет лучше, чем вчера. А может быть, просто другим.

Они лежали в постели, и время, казалось, остановилось. Ева прижималась щекой к его груди, слушая, как бьётся сердце — ровно, спокойно, уверенно. Её пальцы, ленивые, почти сонные, выводили узоры на его коже — круги, спирали, что-то похожее на лошадиные подковы. Глеб гладил её по волосам, и в этом движении было столько нежности, что у неё щемило сердце.

Она впервые не хотела никуда спешить. Не хотела бежать в пекарню, не хотела готовиться к ярмарке, не хотела думать о том, что нужно сказать дедушке. Хотела раствориться здесь, в этом моменте, в этом утре, в этом запахе кофе и его парфюма, смешанном с чем-то неуловимо родным.

Он тоже не хотел уходить. Глеб Смирнов, который всегда сбегал от девушек утром, пока они не успели задать вопросы, который боялся утренних разговоров, утренних взглядов, ответственности, — сейчас лежал и смотрел на неё, и ему хотелось, чтобы это никогда не кончалось.

Её взгляд упал на помолвочное кольцо на безымянном пальце. Оно сверкало в лучах утреннего солнца, которые пробивались сквозь щели в шторах. Красивое, изящное, с бриллиантом, который переливался всеми цветами радуги. Ева вытянула руку, покрутила, глядя, как свет играет на гранях. Потом вздохнула и опустила ладонь на его грудь.

— Придётся снова его снять, — сказала она, и в её голосе слышалась грусть. — Чтобы дедушка не увидел.

Глеб провёл рукой по её волосам, и его пальцы запутались в русых прядях, пахнущих полевыми цветами и чем-то сладким.

— И долго мы будем скрываться? — спросил он, и в его голосе не было упрёка, только лёгкая усмешка. — Когда-нибудь он всё равно узнает.

— Да, — согласилась Ева, и её голос стал твёрже. — Но я скажу ему о наших отношениях, а не об... этом.

Она приподнялась, опираясь на локоть, и показала ему тыльную сторону ладони, где сияло кольцо.

— А о помолвке ему расскажем в приглашении на церемонию? — Глеб усмехнулся, и его глаза, тёмные, глубокие, смотрели на неё с вызовом. — Или лучше подождём до свадьбы?

— До какой свадьбы? — Ева тоже усмехнулась, и в её глазах, голубых, ясных, появилось удивление. — У нас всё ещё фиктивная помолвка. Так что...

Глеб вскинул брови. Его лицо, только что расслабленное, стало серьёзным.

— Я думал, у нас теперь всё настоящее, — сказал он, и в его голосе было что-то, от чего Ева замерла.

— Да, но... — начала она, но не успела договорить.

Он ловко поднялся в постели, прочистил горло и, оставшись в одних боксёрах, с растрёпанными волосами и голым торсом, на котором ещё виднелись следы её ногтей, сел перед ней на одно колено. Ева, прикрывающая наготу покрывалом, застыла. Её глаза расширились, ресницы захлопали, и она смотрела на него, не веря.

— Золотова Ева Владимировна, — сказал он, и его голос был таким серьёзным, что у неё перехватило дыхание. — Я люблю тебя больше жизни. И хочу знать, согласишься ли ты выйти за меня замуж?