— Чёрт, — сказал он тихо. — Чёрт, чёрт, чёрт.

Девушка. Ему нужна девушка. Красивая, умная, порядочная. Такая, чтобы родители поверили. Чтобы отец, с его цинизмом и прагматизмом, сказал: «Да, эта подходит». Чтобы мать, с её романтическим бредом, растаяла.

Глеб перебирал в голове знакомых девушек. Блондинки из ночных клубов — отпадают. Модели, с которыми он иногда появлялся на светских мероприятиях — слишком очевидно. Однокурсницы, которые вешались на него из-за денег и связей — после того, как отец заблокирует карту, они исчезнут быстрее, чем утренний туман.

Ему нужна была та, кому не нужны его деньги. Та, которая не будет падать в обморок от вида особняка. Та, которая сможет ответить отцу, если он начнёт допрос с пристрастием.

И вдруг, словно удар током, он вспомнил.

Голубые глаза, горящие гневом. Белое платье, развевающееся на бегу. Русые волосы, выбившиеся из хвоста. И голос — звонкий, твёрдый, который кричал в коридоре университета: «Я ненавижу тебя, Смирнов!»

— Золотова, — прошептал он, и в этом имени было что-то, от чего его сердце сделало странный, неожиданный кульбит.

Она идеально подходила. Красивая — да, даже он, повидавший девушек на любой вкус, не мог этого отрицать. Умная — лучшая на курсе, отличница, которая сдаёт экзамены без единой четвёрки. Порядочная — это было видно по тому, как она защищала свой клуб, как работала в пекарне, как таскала эти мешки с кормом. И главное — ей не нужны его деньги. Ей нужны свои. И она готова работать, чтобы их получить.

Но была одна проблема.

— Она меня ненавидит, — сказал Глеб вслух, и это прозвучало так жалобно, что он сам поморщился.

Он откинулся на спинку дивана, закрыл глаза. В голове гудело, в висках стучало, а перед глазами всё ещё стояла картина: Ева Золотова в ковбойской шляпе и клетчатой рубашке, завязанной на груди, с разлетевшимися волосами, которая размахивается и бьёт Валере пощёчину.

— Ничего, — сказал он себе, вставая с дивана. — Договоримся.

Он прошёл на кухню, вылил разлившееся пиво в раковину, вытер стол. Потом поднялся к себе в комнату, нашёл на тумбочке телефон. Разблокировал, открыл список контактов, нашёл ту самую фамилию.

Девочка с фермы. Номер, который появился у него после какого-то совместного проекта в универе, и который он ни разу не набирал.

— Скоро — сказал он себе, глядя на экран. — Скоро поговорим. На пересдаче.

Он лёг на кровать, уставился в потолок, и перед его глазами снова была она. Не в ковбойской шляпе, нет. А в том белом платье, в котором она бежала по коридору университета. Свободная, злая, яркая.

За окном зажигались огни Москвы, где-то внизу хлопнула дверь, и Тина, которая всё это время стояла на лестнице, прислушиваясь к тишине в комнате сына, тихо вздохнула и пошла к себе.

Она не знала, что задумал её Глеб. Но она знала одно: впервые за долгое время в его голосе появилось что-то, кроме лени и цинизма. Что-то живое. Настоящее.

И это давало надежду.

Дни до пересдачи тянулись как резиновые. Глеб впервые в жизни ощутил, что такое время, которое нечем заполнить. Раньше его дни были расписаны с точностью до минуты: встречи, вечеринки, спортзал, смена девушек, смена машин, смена настроений. Теперь, когда отец заблокировал карту, а кредитки превратились в бесполезные куски пластика, время застыло.

Он сидел в своей съёмной квартире — которую, кстати, отец тоже обещал перестать оплачивать в конце месяца, — и тупо смотрел в конспекты, которые скачал с университетского портала. Слова расплывались, термины не желали укладываться в голове, а мысли то и дело сворачивали не туда.

На Еву. На её голос, когда она кричала в коридоре: «Я ненавижу тебя, Смирнов!». На её глаза, когда она ударила Валеру. На её фигуру в ковбойской шляпе и клетчатой рубашке, завязанной узлом на груди.

— Концентрируйся, — сказал он себе вслух и снова уставился в конспект.

В конспекте было написано про договорное право. Глеб прочитал один абзац три раза и понял, что не запомнил ни слова.

— Чёрт.

Он захлопнул ноутбук, откинулся на спинку дивана и закрыл глаза. В голове всплыло лицо отца — холодное, непроницаемое, с желваками, которые ходили ходуном, когда он говорил о «бездаре, который не способен даже университет закончить».

— Ладно, — сказал Глеб, открывая ноутбук. — Ещё раз.

И он читал. Читал до тех пор, пока слова не начали складываться в предложения, а предложения — в смысл.

•••

В это же время в конном клубе Ева таскала (хотя больше возила по земле) мешки с комбикормом. Это была её терапия. Когда тело работает на пределе, голова отключается. Никаких мыслей о несданном экзамене, о пожаре, о Глебе Смирнове, который смотрел на неё в том особняке так, будто видел впервые.

— Молния, иди сюда, — позвала она, открывая мешок. Тяжеловоз, услышав шуршание, оживился, подошёл и ткнулся мордой в её плечо. — Держи, обжора.

Молния взял яблоко, хрустнул, и его тёплое дыхание обдало Евину щеку. Она прижалась лбом к его лбу, закрыла глаза.

— Что же мне делать, а? — прошептала она. — Экзамен этот, деньги, дедушка... Этот Смирнов ещё со своим пожаром...

Молния фыркнул, выпустив облачко пара в прохладный воздух.

— И то верно, — вздохнула Ева. — Ничего. Справлюсь.

Она перекидала мешки, проверила копыта, расчесала гриву, провела небольшую тренировку для лошадей, и только когда солнце начало клониться к закату, пошла в дом. Сначала в душ, затем — переодеваться и ехать в пекарню.

Нина Васильевна встретила её с привычной улыбкой.

— Ева, милая, Денис в прошлый раз так помог! Всю бухгалтерию разобрал, даже я не ожидала.

— Денис? — удивилась Ева. — Правда?

— Правда-правда. Сказал, что ты его попросила, а для тебя он всё сделает.

Ева почувствовала, как щёки заливает краска.

— Нина Васильевна, ну зачем вы...

— А что такого? — бабушка хитро прищурилась. — Парень хороший. Работящий. А главное — на тебя смотрит как на икону.

— Нина Васильевна! — Ева уже не знала, куда деваться от смущения, — Он и на вас так смотрит. Может быть, он и в вас влюблён? — сказала она с лёгкой улыбкой.

— Ладно-ладно, молчу. В конце концов, сердцу не прикажешь. — Бабушка вздохнула. — Ты иди, работай. Сегодня много заказов.

Ева надела фартук, завязала волосы в хвост и вышла в зал. Запах ванили и корицы, звон посуды, лёгкая суета — здесь всё было привычным, понятным, предсказуемым. Здесь не было места Глебу Смирнову, его насмешливым глазам и странным взглядам, от которых у неё каждый раз перехватывало дыхание.

Она работала до закрытия, а потом сидела в подсобке, листая конспекты и повторяя билеты. Денис заглянул два раза — принёс чай, потом печенье, — но она только кивнула, не поднимая головы.

— Ты молодец, — сказал он на прощание. — Сдашь.

— Спасибо, — ответила она, не глядя.

И продолжала учить.

Утро пересдачи выдалось хмурым. Небо затянуло тучами, моросил дождь, и даже листья на деревьях казались какими-то блёклыми, недовольными. Ева приехала в университет за час до начала, чтобы спокойно повторить самое сложное. Она сидела на подоконнике в коридоре возле аудитории, в одной руке держала распечатанные конспекты, а другой прижимала к уху телефон.

— Нет, вы меня послушайте! — говорила она в трубку, и голос её был резче, чем она хотела. — Сено должно быть доставлено сегодня. Сегодня, понимаете? Иначе мне нечем кормить лошадей. Нет, меня не интересует, что у вас сломался грузовик. Меня интересует, где мои четыре тюка!

Она слушала ответ, и её брови ползли вверх, а лицо становилось всё более сердитым.

— То есть вы предлагаете мне ждать до понедельника? А чем мне кормить животных три дня? Воздухом? Сеном из ваших извинений?

В этот момент Глеб поднялся по лестнице, свернул в коридор и увидел её. Ева сидела на подоконнике, поджав под себя ноги, в джинсах и белом топе, с пучком, который слегка растрепался, но выглядел мило. Она смотрела в конспекты с таким видом, будто от этого зависела её жизнь. И при этом она размахивала свободной рукой, споря с кем-то по телефону, и в её жестах было столько энергии, что Глеб невольно улыбнулся.