Дедушка развернулся и ушёл в дом, не сказав больше ни слова.

Ева стояла, глядя ему вслед. Глеб подошёл, обнял её, но она не обняла его в ответ. Просто стояла, чувствуя, как его руки сжимают её плечи, и не находя в себе сил ответить.

— Хочешь, поедем ко мне? — спросил он тихо.

Она отстранилась, посмотрела ему в глаза. В её взгляде не было тепла — только боль и разочарование.

— Почему твой отец всё испортил? — спросила она, и её голос был холодным, как лёд. — Почему ты стоял и молчал, когда он говорил инвесторам, что не стоит спонсировать конный клуб? Ты обещал мне. Обещал, что твой отец оставит нас в покое. Но ты ничего для этого не сделал.

— Ев, я... — начал он.

— Что? — она сделала шаг назад. — Снова «постараешься»? Я это уже слышала. Больше не хочу.

— Я не сдержал обещание.

Она разочарованно кивнула, развернулась и направилась к конюшне, бросив на ходу:

— Езжай домой. Я останусь с Молнией.

Глеб стоял, глядя ей вслед. Ветер шевелил его волосы, и где-то вдалеке, за лесом, заходило солнце, окрашивая небо в кроваво-красный цвет. Он хотел крикнуть ей что-то, но слова застряли в горле. Он хотел пойти за ней, но ноги не двигались.

Она была права. Он обещал. И не сдержал обещания.

Глеб Смирнов, который привык получать всё, что хотел, который никогда не знал поражений, стоял посреди опустевшего конного клуба и чувствовал, как земля уходит из-под ног. Он не знал, сможет ли вернуть её. Не знал, сможет ли исправить то, что натворил. Но знал одно: он будет пытаться. Даже если это займёт вечность.

Он сел в машину, завёл двигатель и уехал, оставляя за спиной конюшню, где горел свет, и девушку, которую любил больше жизни, но которую, кажется, только что потерял.

Ночь после ссоры не принесла облегчения никому. Ева вернулась в конюшню, села на перевёрнутое ведро рядом с Молнией и долго смотрела, как он дышит — тяжело, прерывисто, но ровно. Ветеринар сказал, что кризис миновал, но жеребец ещё слаб. Она погладила его по бархатному носу, и он, будто чувствуя её состояние, лизнул её ладонь шершавым языком.

— Ты только держись, — прошептала она. — Пожалуйста.

В конюшне пахло сеном и лекарствами, и этот запах, такой знакомый, такой родной, почему-то не приносил успокоения. В голове крутились слова Глеба: «Я не сдержал обещание». И её собственные: «Ты ничего для этого не сделал». Она была зла на его отца. И сорвалась на Глебе, зная, сколько сил он потратил, чтобы помочь ей. Она понимала, что наговорила лишнего. Но остановиться не могла — слишком больно было видеть, как рушатся надежды, которые она возлагала на этот день. В руках Ева крутила письмо — счета на оплату и долг по кредиту. У них осталось пару дней до того, как их имущество распродадут за долги. Они проиграли. На этот раз точно.

— Ева, — раздался голос за спиной.

Она обернулась. Дедушка стоял в дверях конюшни, в старой телогрейке, накинутой поверх рубашки, и его лицо в полумраке казалось вырезанным из дерева — морщинистым, жёстким, но глаза, голубые, как у неё, смотрели мягко.

— Не спишь? — спросил он, подходя.

— Не могу, — ответила она.

Он сел рядом, на другой стул, который Влад принёс днём, и долго молчал, глядя на Молнию. Потом сказал:

— Я вчера наговорил тебе лишнего. Прости.

— Ты был прав, — Ева не подняла головы. — Я соврала тебе. Скрывала помолвку. Не сказала про инвесторов. Ты был прав.

— Я был неправ, — покачал он головой. — Я был зол. Не на тебя. На себя. На то, что не могу... что вы с Сёмой живёте в этом клубе, который я не могу содержать. Что вы не знаете, что будет завтра. Что я...

Он замолчал, и его плечи опустились.

— Я боялся, что ты уйдёшь, — сказал он тихо. — Что бросишь всё это и уйдёшь. И я останусь один. С Сёмой. С долгами. С этой землёй, которую я не могу продать, но и не могу сохранить.

— Дедушка...

— Дай закончить, — он поднял руку, останавливая её. — Я никогда не говорил тебе этого. Но ты должна знать.

Он помолчал, собираясь с мыслями.

— Я сделал одну ошибку в жизни, — сказал он. — Огромную. Я заставил твою мать отказаться от её мечты. Она хотела учиться в Париже, стать художницей. А я сказал: «Останься. Ты нужна здесь. Ты — лучшая наездница, у тебя будущее в спорте». И она осталась. Ради меня. Ради клуба.

Ева слушала, не дыша.

— А потом она упала с лошади, — продолжал дедушка, и его голос дрогнул. — Травма позвоночника. Год в больнице. Она так и не восстановилась до конца. И я винил себя. Каждый день. Каждый час. Думал: если бы я отпустил её тогда, в Париж, может быть, ничего бы этого не случилось. Может быть, она была бы жива.

— Дедушка, это не твоя вина, — Ева взяла его за руку.

— А потом случился пожар, — он не слышал её. — Я спас тебя и Сёму. А твои родители... я не успел. Я вытащил вас, хотел вернуться, но было уже поздно. Крыша рухнула.

Он замолчал, и в этой тишине было столько боли, что Ева не могла дышать.

— Я винил себя все эти годы, — сказал он. — И до сих пор виню. Но я не хочу, чтобы ты повторяла мою судьбу. Ты должна жить так, как хочешь ты. Не я, не Сёма, не этот клуб. Ты.

— Дедушка, — Ева обняла его, и он, старый, седой, вдруг показался ей таким хрупким, таким уставшим. — Я люблю тебя. И я люблю этот клуб. Это часть меня. Я не хочу от него отказываться. Но я и от Глеба отказываться не буду. Потому что я люблю его. По-настоящему.

— Я вижу, — дедушка погладил её по голове. — Как он на тебя смотрит... так смотрела твоя бабушка на меня. И я... я не хочу, чтобы ты повторяла мои ошибки.

— Я не повторю, — твёрдо сказала Ева. — Я обещаю.

Они сидели обнявшись, и Молния, будто чувствуя, что происходит что-то важное, тихо вздохнул и закрыл глаза.

— Ева! — в конюшню влетел Сёма. — Дедушка! Я вас обыскался!

Он подбежал и, не спрашивая, втиснулся в их объятие, маленький, большеухий, с взъерошенными волосами.

— Вы чего такие грустные? — спросил он, глядя на них снизу вверх.

— Не грустные, — улыбнулась Ева, вытирая глаза. — Просто... разговариваем.

— О чём?

— О том, как мы друг друга любим, — сказал дедушка, и Сёма, довольный, прижался к ним.

Они сидели втроём в конюшне, рядом с больным Молнией, и в этом было что-то такое, что нельзя было купить, нельзя было продать, нельзя было отнять. Семья. Дом. Крепость, которую не могли взять никакие долги, никакие кредиторы, никакие Смирновы.

— Всё будет хорошо, — сказал дедушка.

— Будет, — ответила Ева. — Я сделаю всё, чтобы так и было.

--

Глеб въехал в Москву, когда город уже засыпал, но в окнах бизнес-центра, где располагался офис отца, всё ещё горел свет. Он припарковался, поднялся на лифте и прошёл в приёмную, где секретарша — та самая Жанна с двумя сердечками — уже собиралась домой.

— Глеб Сергеевич, — сказала она, увидев его. — Ваш отец занят.

— Я подожду, — ответил он, проходя мимо.

Он не ждал. Он открыл дверь в кабинет и замер.

За столом сидел Сергей Смирнов. Но рядом, в кресле у окна, развалившись с бокалом виски, сидел Антон.

— А, младший брат, — усмехнулся Антон, не двигаясь с места. — А мы тебя не ждали.

— Я не к тебе, — холодно сказал Глеб, глядя на отца. — Нам нужно поговорить.

— Мы как раз говорим, — Антон поднял бокал, будто провозглашая тост. — О тебе и твоей... девушке.

— Антон, — предостерегающе сказал Сергей.

— Что? — Антон пожал плечами. — Глеб должен знать правду.

Глеб чувствовал, как внутри закипает злость.

— Какую правду? — спросил он.

— А такую, — Антон поставил бокал на стол и подошёл ближе. — Что ты ведёшь себя как дурак. Ради какой-то девчонки ты идёшь против отца? Ради какой-то девчонки ты готов потерять всё?

— Ты не смей говорить о ней, — голос Глеба стал тихим, опасным.

— О ком? О твоей Еве? — Антон усмехнулся. — Той самой, которая смотрела на меня на турбазе такими глазами, что я чуть не забыл, кто я?