— Ева! — крикнул он, бросаясь к борту. — Ты чего творишь?

Вода была чёрной, непроглядной. Луна отражалась на поверхности, но под ней было темно, и он не видел ничего. Ева не выныривала.

— Ева! — он перегнулся через борт, вглядываясь в темноту. — Это уже не смешно, возвращайся!

Тишина. Только круги на воде расходились, становясь всё шире.

— Ева! — его голос сорвался, и он уже не думал ни о чём, ни о том, что они посреди озера, ни о том, что он не умеет плавать так хорошо, как она. — Ева, отвечай!

Он уже собрался прыгать за ней, когда почувствовал, как что-то схватило его за руки. Длинные, холодные пальцы сжали предплечья, и он не успел даже вскрикнуть — его дернули вниз, и он ушёл под воду с головой.

Холод обжёг лицо, и на секунду он ослеп. Вода была тёмной, и он не видел ничего, но чувствовал, как её руки обхватывают его, как её тело прижимается к нему, как её волосы обвивают его лицо, как медузы.

А потом он увидел её. В лунном свете, который пробивался сквозь воду, её лицо было бледным, почти светящимся. Волосы плыли вокруг неё, как водоросли, и она улыбалась — той самой улыбкой, от которой он забыл, как дышать.

Они смотрели друг на друга в воде, и время остановилось. Глеб видел каждую её ресницу, каждую каплю, которая запуталась в её волосах, каждую чёрточку её лица, которая в лунном свете казалась такой близкой, такой родной. Он чувствовал её дыхание, такое же сбивчивое, как его, и её пальцы, которые лежали на его плечах, и её колени, которые касались его бёдер.

Она была здесь. Вся. Настоящая. Не та Ева, которая всегда должна быть сильной. Не та Ева, которая думает о других, забывая о себе. А просто Ева. Девушка с распущенными волосами, в лёгком платье, которое прилипло к телу, с глазами, которые в воде казались почти чёрными. И он смотрел на неё, и понимал, что никогда в жизни не видел ничего более прекрасного.

Её лицо приблизилось. Он смотрел на неё, не отрывая взгляд, и его сердце колотилось где-то в горле, и он знал, что сейчас, в эту секунду, всё может измениться. Что если он сделает этот шаг, если коснётся её губ, то обратной дороги не будет. И он хотел этого. Боялся. Знал, что нельзя. Но хотел.

Её глаза были открыты. Она смотрела на него, и в её взгляде было то же самое. Вопрос. Страх. Желание.

Он потянулся к ней, и в этот момент она оттолкнулась, вынырнула на поверхность, и её смех, звонкий, счастливый, разнёсся по ночному озеру.

Глеб вынырнул следом, тяжело дыша. Вода стекала по лицу, волосы прилипли ко лбу, и он смотрел на неё, на эту девушку, которая плыла рядом, запрокинув голову, и смеялась так, будто только что сделала что-то очень важное.

— Ты... — он не мог подобрать слов. — Ты совсем с ума сошла?

— А ты испугался? — она перевернулась на спину, глядя на луну.

— Я чуть инфаркт не получил!

— Правда? — она повернула голову, и в её глазах было что-то тёплое. — Ты испугался за меня?

— Конечно, испугался! — он не понимал, почему она смеётся. — Ты нырнула и не выныривала, и вода тут такая тёмная, что ничерта не видно...

— Ты хотел прыгнуть за мной, — сказала она, и её голос стал тише. — Я видела. Ты уже собрался прыгать.

— Конечно, хотел! — он злился, но злость была не на неё. На себя. На то, как сильно испугался. На то, как сильно ему было важно, чтобы с ней ничего не случилось. — Ненормальная! Больше никогда так не делай!

Она смотрела на него, и её улыбка стала мягче. Она подплыла ближе, и их лица оказались так же близко, как под водой.

— Не буду, — сказала она. — Обещаю.

Они плыли к берегу молча. Ева — легко, как рыба, Глеб — тяжело, борясь с холодом и сбитым дыханием. Когда они вылезли на берег, оба дрожали. Ева села на траву, обхватила колени руками, и Глеб сел рядом, чувствуя, как вода стекает по спине, как платье Евы прилипло к её телу, как её волосы, мокрые, тяжёлые, падают на плечи.

— Ты замерзла? — спросил он.

— Немного, — она не смотрела на него.

Он хотел обнять её, прижать к себе, согреть, но не решился. Вместо этого, достал из лодки какой-то плед, накрыл её плечи и просто сел рядом, глядя на луну, которая отражалась в воде, и слушал, как она дышит.

— Глеб, — сказала она, и её голос был ровным, спокойным.

— Что?

— Давай попробуем притвориться влюблёнными.

Он повернулся к ней. Она сидела, обхватив колени, и смотрела на воду. Её лицо было бледным, мокрые волосы прилипли к щекам, и она вся дрожала — от холода или от чего-то ещё, он не знал.

— У тебя что, истерика? — спросил он, не веря своим ушам.

— Сделка не отменяется, — сказала она, и в её голосе появилась та самая твёрдость, которую он знал. — Мы будем играть пару, и в конечном итоге получим то, что нам нужно: я — конный клуб, ты — деньги отца. Идёт?

Глеб смотрел на неё. Она сидела рядом, мокрая, дрожащая, с распущенными волосами, и говорила о сделке. О деньгах. О том, что им нужно. Но он видел её глаза. И знал, что это не всё. Что-то было ещё. Что-то, чего она не говорила. И ему уже не были важны деньги отца. Но он хотел согласиться. Ради неё.

— Идёт, — сказал он. — Но мы должны играть очень убедительно. Я ведь сделал тебе предложение.

Она повернулась к нему. В её глазах, в лунном свете, было что-то, от чего у него перехватило дыхание.

— Будем импровизировать, — сказала она, и её губы дрогнули в улыбке. — Как получится.

Они сидели на берегу, мокрые, замёрзшие, и смотрели на луну, которая отражалась в чёрной воде. И где-то в лесу кричала птица, и в конюшне спали лошади, и Сёма, наверное, уже видел десятый сон. А они сидели рядом, и между ними было что-то, что нельзя было назвать сделкой. Что-то, что было страшнее любой сделки. Что-то, что только начиналось.

— Глеб, — тихо сказала Ева.

— Что?

— Ты веришь, что русалки существуют?

Она посмотрела на него. В её глазах, в лунном свете, плясали чертики.

— А ты как думаешь? — спросила он. — Я только что видел одну.

Он усмехнулся. И, не сговариваясь, они встали и пошли к дому, оставляя за спиной озеро, в котором, возможно, действительно жила русалка. Или нет. Но это уже было не важно.

Важно было то, что они шли рядом, и их плечи касались, и они оба дрожали от холода, и оба улыбались. Каждый своей улыбке. Каждый своим мыслям.

Лето наконец-то вступило в свои права. Воздух над конным клубом был густым и тягучим, как мёд, и даже ветер, который обычно гулял над полями, сегодня словно уснул, спрятавшись где-то в тени старых берёз. Солнце стояло в зените, и лучи его, золотые и щедрые, заливали каждый уголок усадьбы — и зелёный газон, и белую конюшню, и маленький пруд, в котором лениво плескалась щука, и крышу старого дома, где прямо сейчас, на самодельном лежаке из старых матрасов и пёстрых покрывал, растянулись две девушки.

Крыша дома Золотовых была особенным местом. Сюда можно было попасть только через маленькое окно в мансарде Евы, перебравшись по шаткой деревянной лестнице, которую дедушка сколотил ещё когда Ева была маленькой. Сверху открывался вид на всю округу — на бескрайние поля, убегающие к лесу, на извилистую ленту реки, блестящую на солнце, на маленькие домики деревни, рассыпанные по холмам, и на шоссе, по которому редкие машины спешили в Москву или обратно. Здесь пахло разогретой черепицей и полевыми цветами, и здесь было то самое место, где Ева пряталась от всего мира, когда мир становился слишком тяжёлым.

Сегодня она пряталась здесь от мыслей. Но мысли, как назойливые мухи, лезли в голову одна за другой, и она никак не могла заставить их замолчать.

Ася лежала рядом, раскинувшись на покрывале, в коротких джинсовых шортах и ярко-розовом купальнике, который делал её похожей на экзотическую птицу, залетевшую в эти северные края. Её рыжие волосы, непослушные и кудрявые, разметались по старой наволочке, большие зелёные глаза были прикрыты тёмными очками в форме сердечек, а на губах застыла блаженная улыбка человека, у которого нет никаких проблем.