— Ладно, я пошутила, ты не мажор, — сказала Ева тихо.

— Потому что папа лишил меня денег? — усмехнулся Глеб.

— Не только. Просто... ты со всем справляешься сам. Когда захочешь, — её голос был серьёзным.

— Это комплимент?

— Это констатация факта.

Они помолчали. Глеб смотрел на огонь, и в его голове крутились мысли, которые он не решался произнести вслух. О том, как легко с ней, как просто, как будто он всегда знал её, всегда был здесь, в этом лесу, у этого костра. О том, что ему не хочется уезжать. О том, что, может быть, за этой игрой, за этой сделкой, за всем этим безумием скрывается что-то, что он не может, не хочет, не смеет называть.

— Нам нужно подготовиться к выходным, — сказал он, чтобы нарушить тишину. — Моя семья... они будут задавать вопросы. Много вопросов. И мы должны отвечать одинаково.

— Как давно мы вместе? — спросила Ева, подыгрывая.

— Полгода.

— Где познакомились?

— В университете. Ты пришла на мой экзамен и устроила скандал.

— Это была пересдача, — поправила она. — И это ты опоздал.

— Я? Это ты устроила скандал.

— Потому что ты пытался купить экзамен!

— И что? Купил бы, если бы ты не влезла.

Она рассмеялась, и её смех смешался с треском костра.

— А что тебе во мне нравится? — спросил он, и вопрос прозвучал серьёзнее, чем он хотел.

Ева посмотрела на него. В свете костра её глаза казались почти чёрными, и в них отражалось пламя.

— Что ты... не такой, как о тебе думают, — сказала она. — Что ты можешь быть нормальным, когда захочешь.

— А что тебе не нравится?

— Всё остальное, — ответила она, и они оба рассмеялись.

— А тебе что во мне нравится? — спросила Ева.

Глеб посмотрел на неё. Долго. Внимательно.

— Всё.

Они говорили долго. О том, какие фильмы любят, какую музыку слушают, что едят на завтрак. Оказалось, что она любит кантри, а он — старые рок-баллады. Что она не может жить без кофе, а он пьёт только зелёный чай. Что она ненавидит утренние пробки, а он никогда не ездил на метро.

— Это катастрофа, — сказала Ева, когда они перебрали всё, что могли. — Мы не знаем друг друга.

— Узнаем, — ответил Глеб, и в его голосе было что-то, от чего она замолчала. — У нас есть время.

Костер догорал. Вещи на ветках высохли, и Ева потянулась за толстовкой. Глеб снял свитшот, надел его, и в нём ещё чувствовалось тепло солнца.

— Пора, — сказала Ева, глядя на темнеющее небо.

Они пошли обратно через лес, уже не разговаривая, но молчание было не тяжёлым, а каким-то... своим. Когда они вышли к полю, луна уже висела над горизонтом, бледная, ещё не набравшая силы, и звёзды только начинали загораться.

У ворот конного клуба они остановились.

— Спасибо, что приехал, — сказала Ева, и её голос был тихим.

— Мне нравится, что ты уже привыкаешь говорить мне «спасибо», — усмехнулся Глеб. — Но не обязательно делать это так часто.

— О, боже, — она закатила глаза, — ты хоть раз можешь быть серьёзным?

Он посмотрел на неё. В свете луны её лицо было бледным, почти прозрачным, и глаза её были такими большими, что он видел в них отражение звёзд.

— Если серьёзно, — сказал он, и его голос стал тише, — то... спасибо за вечер.

Они стояли близко. Так близко, что она чувствовала его дыхание, и он — её. Их лица были в нескольких сантиметрах друг от друга, и Глеб видел, как дрогнули её ресницы, как она смотрит на его губы, как её рука поднимается, чтобы коснуться его...

— Долго вы ежа отпускали, — голос дедушки был спокойным, но он прозвучал как выстрел.

Ева отпрянула. Отскочила на безопасное расстояние, и её щёки залились краской.

— Ага, — сказала она, и её голос был слишком громким, слишком весёлым. — Он просто... не хотел уходить. Ладно, я к себе. Пока.

Она почти бегом бросилась к дому, и Глеб смотрел ей вслед, чувствуя, как внутри всё ещё колотится что-то, чему он не давал имени.

— Пока, — сказал он тихо, уже не надеясь, что она услышит.

Он уже собрался идти к машине, когда голос дедушки остановил его.

— Смирнов.

Глеб повернулся. Старик стоял на крыльце, опершись на перила, и в лунном свете его лицо было жёстким, как вырезанное из дерева.

— Я вижу, ты хороший парень, — сказал он, и его голос был спокойным, но в этом спокойствии чувствовалась сила. — Но твоя фамилия не даёт мне права тебе доверять.

Глеб молчал. Он знал, что сейчас не время говорить.

— Ева — моя внучка, — продолжал дедушка. — Я вырастил её, когда они с Сёмой остались без родителей. Я видел, как она падала с лошади и поднималась. Как она работала в три смены, чтобы поступить в университет. Как она отказывала себе во всём, чтобы помочь мне сохранить этот клуб.

Он сделал паузу, и в этой паузе было что-то, от чего Глебу стало не по себе.

— И если я узнаю, что ты её обидел, — голос дедушки стал тише, но острее, — я заставлю тебя об этом пожалеть. Не деньгами, не связями. Я слишком стар для этого. Но я заставлю тебя пожалеть так, как ты и представить себе не можешь.

Он спустился с крыльца, подошёл к Глебу, и его рука, тяжёлая, мозолистая, легла на плечо.

— Так что подумай хорошенько, прежде чем пудрить ей мозги, — сказал он, похлопал Глеба по плечу и, развернувшись, ушёл в дом.

Глеб стоял у ворот, смотрел на закрывшуюся дверь, на окно мансарды, в котором уже зажёгся свет, и чувствовал, как слова дедушки оседают в нём, тяжёлые, как камни.

Он сел в машину, завёл двигатель. Фары выхватили из темноты дорогу, и он поехал, оставляя за спиной конный клуб, лес, реку, костёр, который они жгли вместе.

В окне мансарды он видел её силуэт. Она стояла у окна, смотрела ему вслед. И он, не зная почему, поднял руку, прощаясь. Силуэт замер, потом рука поднялась в ответ.

Глеб улыбнулся. Нажал на газ, и джип понёс его в ночь, в город, в его жизнь, которая сегодня вдруг стала ему чужой. А той, другой, лесной, речной, где пахло костром и полевыми цветами, он оставлял здесь, у ворот конного клуба, в надежде, что она никуда не денется.

Дни до выходных летели как птицы — быстро, почти незаметно, оставляя за собой шлейф из дел, забот и редких вечерних разговоров, которые стали для обоих чем-то вроде тайного ритуала.

Ева просыпалась затемно, когда небо над конюшней ещё только начинало светлеть, и бежала к лошадям. Алиса приезжала на занятия три раза в неделю, и её восторгу не было предела. Девочка уже уверенно держалась в седле, и Ева смотрела на неё и чувствовала, как что-то тёплое разливается в груди. Клуб оживал. К Алисе присоединился её друг — мальчик лет восьми, которого родители привезли на выходные, и теперь у Евы было два ученика. Два! Она проводила занятия, чистила денники, готовила корм, а в перерывах обзванивала фермеров, приглашая их на фестиваль, и параллельно делилась всеми новостями с Асей.

— Ты совсем не отдыхаешь, — ворчал дедушка, глядя, как она носится по двору с телефоном в одной руке и ведром с яблоками в другой.

— Успею отдохнуть на выходных, — отмахивалась Ева, и в её голосе звучала та самая беззаботность, которая заставляла дедушку хмуриться ещё сильнее.

Пекарня тоже не ждала. Нина Васильевна, хоть и справлялась, но без Евы было тяжело. Денис работал в две смены, и когда они встречались за прилавком, между ними повисала та неловкость, которую Ева не знала, как разрядить. Он не спрашивал о Глебе. Она не рассказывала. Они говорили о заказах, о муке, о том, что сахар опять подорожал, и избегали смотреть друг другу в глаза.

— Ты сегодня какая-то уставшая, — сказал он однажды, и в его голосе было что-то, от чего Ева отвела взгляд.

— Всё нормально. Просто много дел.

Но он видел, как её усталось пропадала, когда ей приходило сообщение от Смирнова. И она улыбалась. Так, как он хотел бы, чтобы она улыбалась ему.

— Ты знаешь, я тут решил… — начал Денис, и Ева на секунду оторвалась от телефона, посмотрев на него, — Решил позвать Асю на свидание. Надеюсь, ты не против, — он выпалил это быстро, а потом поспешил объясниться, — Всмысле… она же твоя подруга. И если ты против...