— Ну, иди, — сказала она, заглядывая внутрь. — Свободен.

Ёж сидел, не двигаясь. Яблоко, которое она положила, было съедено наполовину, но сам он, казалось, не собирался покидать уютное убежище.

— Не хочет, — констатировал Глеб, стоя рядом.

— Ёжик, — Ева наклонилась ближе, — ты чего? Иди домой.

— Может, он считает твою комнату домом? — усмехнулся Глеб.

Ева не ответила. Она осторожно наклонила коробку, и ёж, почувствовав, что его убежище перестаёт быть безопасным, зашевелился, вылез на траву, огляделся. Посидел секунду, чихнул, повёл носом. Потом, не торопясь, важно, направился вглубь леса, к старым папоротникам и замшелым пням.

— Пока, ёжик, — сказала Ева, и в её голосе было что-то почти нежное. — Не попадайся больше.

— Как думаешь, он был бешеным? — спросила она, выпрямляясь и поворачиваясь к Глебу.

— Через две недели узнаем, — ответил он с самым серьёзным лицом.

— Дурак, — рассмеялась она, и её смех, звонкий, настоящий, разнёсся по лесу, — нет, серьёзно, почему он тогда чихал?

— От аллергии на лактозу.

Ева закатила глаза. Они пошли дальше. Лес был старым, с высокими соснами, которые уходили в небо, и с елями, которые росли внизу, в подлеске, создавая полумрак. Где-то стучал дятел, где-то шуршала белка, и воздух был таким чистым, что казалось, можно пить его, как воду.

— Смотри! — Ева вдруг остановилась, схватив Глеба за руку.

Он посмотрел, куда она указывала. У тропинки, в кустах, метался заяц. Он бился, пытаясь вырваться, и его глаз, чёрный, испуганный, смотрел на них с ужасом. Глеб пригляделся — лапа зайца попала в старый капкан, ржавый, давно забытый браконьерами.

— Освободи его, — сказала Ева, и её голос не допускал возражений.

— Я?

— Ну не я же! — она отступила на шаг. — Он меня укусит.

— А меня, значит, можно? — усмехнулся Глеб, уже опускаясь на корточки.

— Ты уже опытный, — напомнила она. — Почти.

Глеб вздохнул. Капкан был старым, пружина ослабла, но держала крепко. Он взялся за края, нажал, и заяц, почувствовав свободу, рванул прочь, оставив в траве клочок рыжей шерсти. Убежал, не оглядываясь. Видимо, дальнейшая помощь ему не понадобилась.

— Спасибо, — сказала Ева, глядя вслед.

— Ты мне? Или зайцу?

— И тебе тоже, — она улыбнулась, и в этой улыбке было что-то такое, от чего он забыл, что хотел сказать.

Они пошли дальше. Говорили ни о чём и обо всём — о лесе, о том, как она любила здесь гулять в детстве, о том, что он никогда не был в настоящем лесу, только в парках и загородных резиденциях. Она смеялась над этим, он — над тем, как она уговаривала ежа выйти из коробки. И в этой лёгкости, в этой простоте было что-то, что делало их ближе, чем любые слова.

Лес кончился неожиданно. Деревья расступились, и они вышли к реке. Она была неширокой, но быстрой, с перекатами, на которых вода пенилась, и с тихими омутами, где она становилась тёмной, почти чёрной. Над водой летали стрекозы, и солнце отражалось в её глади тысячами маленьких огней.

— Красиво, — сказал Глеб, и это было так мало, так недостаточно, чтобы описать то, что он чувствовал.

— Это моё любимое место, — Ева подошла к воде, присела на корточки, опустила руку. — Холодная ещё. Летом прогревается, но всё равно холодная. Дедушка говорит, потому что ключи.

— Ключи?

— Родники. Они со дна бьют. Самая чистая вода.

Она зачерпнула ладонью, поднесла к лицу, отпила. Потом посмотрела на него.

— Будешь?

— Не хочу.

— Боишься?

— Я не пью воду из рек, Золотова.

— А зря, — она встала, отряхнула колени. — Самая вкусная вода — из родника. Лучше любой бутилированной.

— Проверено?

— Да, я ведь ещё жива. И со мной всё в порядке.

— Со вторым бы я поспорил, — усмехнулся Глеб, — Может, ты из-за воды такая...

— Какая? — она посмотрела ему в глаза.

— Ненормальная, — сказал Глеб, но в голове крутилось совсем другое.

Она стояла на берегу, и ветер шевелил её волосы, и солнце золотило их, делая почти белыми. Глеб смотрел на неё и думал о том, как странно устроена жизнь. Ещё месяц назад он не знал о её существовании. Ещё неделю назад она была для него просто девчонкой с фермы, которая сорвала ему экзамен. А сейчас он стоял на берегу реки, в лесу, куда приехал вытаскивать ежа, и не хотел никуда уходить.

— А вода и правда вкусная, — сказал он, делая глоток из ладони.

— Я же говорила, — она улыбнулась.

Потом наклонилась, зачерпнула воды и плеснула в него.

— Золотова! — он отскочил, но было поздно — капли попали на свитшот, на лицо, в волосы, — ты что творишь?

— А что? — она смотрела на него с вызовом. — Ты же сказал, что я ненормальная, значит, надо соответствовать.

— Это война, — сказал он, наклоняясь к воде.

Она побежала, но он был быстрее. Вода холодная, как лед, обожгла кожу, и её визг разнёсся по лесу. Она смеялась, уворачивалась, пыталась ответить, но он не давал ей передышки. Они носились по берегу, мокрые, счастливые, и когда наконец остановились, тяжело дыша, их одежда была насквозь промокшей.

— Я похожа на утопленницу, — сказала Ева, отжимая волосы.

— А я на того, кто пытался утопленницу спасти, — ответил Глеб, стряхивая воду со свитшота.

— Так нельзя возвращаться, — она посмотрела на него. — Дедушка подумает, что мы в речку упали.

— А мы и упали, — усмехнулся он. — Почти.

— Надо сушиться.

Они нашли поляну, где солнце ещё не ушло за деревья, и Глеб, не раздумывая, снял свитшот, повесил его на ветку. Ева тоже сняла свою толстовку, повесила рядом. И заметила, что топ, в котором она была, тоже насквозь промок.

— Чёрт, — выругалась Ева.

— Что? — спросил он.

— Топ тоже промок, — констатировала она.

— Я заметил. Тебе идёт, — Глеб поднял бровь, заметив её смущение. Улыбнулся той самой улыбкой, которая означала, что сейчас начнётся.

— Отвернись, — сказала она, и в её голосе не было вопроса.

— Золотова, мы помолвлены...

— Отвернись, Смирнов, — повторила она, и её взгляд стал непроницаемым.

Он отвернулся. Слышал, как она возится с прилипшей одеждой, как шуршит ткань, как она выжимает воду, встряхивает майку. Потом тишина.

— Всё, — сказала она. — Можешь повернуться.

Он повернулся. Она стояла в том же белом топе, но теперь он был влажным, прилипал к телу, и она обхватила себя руками, потому что к вечеру стало прохладно.

— Если скажешь что-нибудь пошлое, я тебя убью.

— Замёрзла? — вдруг спросил он.

Она удивилась. Но лишь на мгновение.

— Немного, — призналась она.

— Надо костёр разжечь.

— Ого, — она подняла бровь, и в её глазах появился вызов. — И где мы возьмём костёр?

— Я разожгу, — сказал он, и она рассмеялась.

— Ты... что?

— Думаешь, я не справлюсь? — он уже собирал сухие ветки. — Это легко.

— Да, — она села на пенёк, поджав ноги. — Безумно легко.

Он усмехнулся, складывая ветки пирамидкой, как учили в каком-то фильме. Достал зажигалку, поднёс к сухой траве. Трава занялась, но через секунду погасла. Он попробовал ещё раз. Ветки затрещали, задымились, но огонь не разгорался.

— Смирнов, — голос Евы был полон веселья, — ты так до ночи просидишь.

— Всё под контролем, — проговорил он сквозь зубы, пытаясь раздуть огонь.

— Ага, я вижу. Помощь нужна?

— Справлюсь, — усмехнулся он, — Это просто костёр.

Она не выдержала, подошла, отодвинула его, и её пальцы, быстрые, умелые, переложили ветки, добавили сухой коры, она забрала зажигалку, легко коснувшись его пальцев. Огонь вспыхнул, загорелся ровно, весело, и тепло его разлилось по поляне.

— Нужно было просто довериться профессионалу, — сказала она, усаживаясь у костра.

— Ты профессионал по разжиганию костров?

— Я профессионал по выживанию в лесу. В отличие от некоторых мажоров, которые думают, что огонь возникает по щелчку пальцев.

Он сел рядом, и они смотрели, как пламя лижет ветки, как искры летят вверх, в темнеющее небо.