Ева улыбнулась. Глеб закатил глаза.

— Вы надолго приехали? — спросил Влад.

— На пару дней.

— Заходите в любое время, — Влад смотрел на неё, и в его взгляде было что-то такое, от чего Глеб почувствовал, как внутри закипает знакомое, горячее чувство.

— Милая, — сказал он, подходя и беря Еву за руку, — пойдём уже, у нас скоро мероприятие.

Ева посмотрела на него с загадочной улыбкой.

— Конечно, пойдём, — сказала она. — Пока, Влад!

— Надеюсь ещё увидимся, — ответил берейтор, и его улыбка была тёплой, почти интимной и обращался он больше к Еве, чем к Глебу.

— Ага, если найдём время, — крикнул Глеб, увлекая её за собой.

Они вышли из конюшни, и Ева, чувствуя, как он сжимает её руку, с улыбкой спросила:

— Что это было?

— Ты о чём?

— О тебе, — она посмотрела на него, и в её глазах плясали чертики. — Твоих родителей нет рядом, так что можно не говорить так часто, что я твоя невеста.

— А он что, кольцо не заметил? — Глеб говорил спокойно, но Ева слышала в его голосе то, чего он не хотел показывать. — Флиртовал с тобой всё время. Это что, входит в его обязанности?

— Перестань, — она засмеялась. — Мне кажется, он просто хороший человек.

— Хороший? — Глеб остановился и повернулся к ней. — Что это вообще значит?

— Смирнов, — она смотрела на него, и её улыбка стала шире, — ты что, ревнуешь?

— Нет, — ответил он слишком быстро.

— Это похоже на ревность.

— Это похоже на то, что этот качок-переросток чаевых точно не получит, — он усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — И вообще, почему ты меня хорошим не называешь? Вообще-то, я добровольно согласился пойти с тобой на эти унижения конём-Буцефалом, и кровать тебе уступил.

— Серьёзно? — она подошла ближе, и её голос стал тише, почти шёпотом. — То есть для того, чтобы ты уступил мне кровать, тренеру нужно было всего лишь пару раз мне улыбнуться?

— Пару раз? — он скрестил руки на груди. — Да у него рот не закрывался.

— Смирнов! — она рассмеялась, и её смех, звонкий, счастливый, разнёсся по аллее.

Он смотрел на неё — на её смеющееся лицо, на растрёпанные волосы, на глаза, в которых отражалось небо, — и не мог злиться. Не мог. Даже когда этот дурацкий берейтор строил ей глазки. Даже когда она дразнила его. Даже когда она была такой... недосягаемой.

— Ладно, — сказал он, беря себя в руки. — Пошли. Нам ещё терпеть мою семью на каком-то мероприятии.

Она хотела ответить, но в этот момент из-за поворота вышла Тина — лёгкая, воздушная, в длинном шёлковом платье и с идеальной укладкой, которая, казалось, не пострадала даже после прогулки по парку.

— Вот вы где! — воскликнула она, подходя к ним. — А я вас обыскалась. Ева, милая, идём со мной. Сергей с Виктором ушли обсуждать дела, так что у нас есть пара часов, чтобы подготовиться к вечеру.

— Но... — начала Ева, оглядываясь на Глеба.

— Не спорь, — Тина уже взяла её под руку. — У меня есть потрясающее платье, которое тебе обязательно подойдёт. Идём, идём.

Она увлекла Еву за собой, и та, обернувшись, послала Глебу отчаянный взгляд — «спаси меня». Он только пожал плечами, развёл руками и усмехнулся. Что он мог сделать? Его мать, когда что-то задумывала, была неудержима.

— Не переживай, — крикнул он вслед. — Я приду за тобой! Через пару часов!

— Лучше пришли спасательную группу! — донеслось в ответ, и её голос, полный отчаяния и смеха, растворился в шуме листвы.

Глеб стоял на аллее, смотрел, как они уходят — две женщины, такие разные, но такие похожие в своей неудержимости, — и улыбался. Солнце светило, птицы щебетали, и где-то вдалеке, в конюшне, фыркнул Буцефал, напоминая о себе. Ему было хорошо. Странно, непривычно, но хорошо.

Он повернулся и пошёл к шале, оставляя за спиной аллею, конюшню, ревность и все тревоги этого утра. Впереди был вечер. Мероприятие. Родители. Брат. И она — которая, уходя, обернулась и послала ему тот самый взгляд, от которого у него перехватывало дыхание.

Он шёл и улыбался, и в этой улыбке было что-то новое, то, чего он никогда не чувствовал раньше. Что-то, что он не смел назвать. Но оно было. И оно росло.

Ванная в шале оказалась маленькой, но уютной — с окном, выходящим в лес, и старой чугунной ванной на львиных лапах. Ева наполнила её горячей водой, добавила гель с запахом лаванды, который оставила для неё Тина, и погрузилась в пену с головой, чувствуя, как уходит напряжение этого бесконечного дня. Пар клубился над водой, запотевшее окно скрывало зелёный лес, и мир за его пределами казался далёким, почти нереальным.

Она закрыла глаза и позволила себе не думать. Не думать о том, как Глеб смотрел на неё сегодня — в конюшне, в беседке, в домике, когда она сидела на нём сверху. Не думать о том, как его рука лежала на её талии, когда они шли по аллее. Не думать о том, как он сказал, что она — самая сильная девушка, которую он знает. Просто лежать, чувствуя, как тёплая вода обнимает её тело, и слушать, как за стенкой Тина раскладывает вещи и что-то напевает себе под нос.

— Ева, милая, ты скоро? — раздался её голос, и Ева открыла глаза.

— Да, сейчас.

Она вылезла из ванны, закуталась в пушистый халат, который висел на двери, и вышла в комнату. Тина уже разложила на кровати несколько платьев — все вечерние, все дорогие, все невероятно красивые. Она стояла перед ними, задумчиво приложив палец к губам, и, увидев Еву, просияла.

— Ах, какая ты свежая! — воскликнула она, подходя ближе и поправляя выбившуюся прядь. — Иди сюда, я уже почти всё выбрала.

Ева послушно села на стул перед зеркалом, и Тина принялась за её волосы. Расчёска скользила по влажным прядям, разделяя их, укладывая, и руки у Тины были такими лёгкими, такими умелыми, что Ева невольно расслабилась.

— У тебя прекрасные волосы, — сказала Тина, собирая их в высокую причёску. — Мягкие, живые. У меня такие же были в молодости.

— У вас и сейчас прекрасные волосы, — сказала Ева.

— Да, но... — Тина замолчала, и в этом молчании было что-то грустное. — Но всё равно не такие.

Она закончила с головой, и Ева увидела в зеркале своё отражение. Волосы были собраны на затылке в элегантную свободную причёску, открывая длинную шею, и несколько тонких прядей, выбившихся нарочно, обрамляли лицо. Она выглядела старше. И красивее.

— Платье, — Тина подошла к кровати и взяла в руки одно из них — изумрудное, шелковое, с открытыми плечами и струящейся юбкой. — Это твоё.

— Оно слишком дорогое, — возразила Ева, но Тина уже помогала ей надеть его.

Платье село идеально, будто было сшито специально для неё. Изумрудный цвет подчёркивал её глаза, делая их ярче, а открытые плечи добавляли образу чего-то античного, почти статуарного.

— А теперь украшения, — Тина открыла шкатулку, которую принесла с собой, и достала колье и серьги с изумрудами. — Это мои. Я хочу, чтобы ты надела их.

— Тина, не надо, — Ева попятилась. — Это слишком... Я не могу.

— Можешь, — Тина подошла к ней и сама застегнула колье на её шее. — Сергей дарит мне много украшений. Очень много. Но знаешь, в чём разница?

Ева молчала, боясь пошевелиться.

— В молодости, когда я была юной и красивой, как ты, он подбирал мне комплекты с душой, — голос Тины стал тише, почти шёпотом. — Он ездил по ювелирным магазинам, советовался с продавцами, выбирал то, что подчеркнёт мои глаза, мои волосы, мою улыбку. А теперь... — она вздохнула. — Теперь это происходит механически. Праздник — подарок. Извинения, что поздно пришёл — подарок. Желание меня задобрить — подарок. Он не делает мне сюрпризов просто так. Только когда это выгодно ему.

Она посмотрела на себя в зеркало, и Ева увидела в её глазах ту самую грусть, которую она сама иногда чувствовала, когда думала о дедушке, о бабушке, о том, как быстро проходит время.

— Но сегодня, — Тина улыбнулась, и её лицо снова стало светлым, — сегодня я хочу, чтобы эти украшения порадовали кого-то ещё. Надень их, Ева. Пожалуйста.