Дедушка молчал. Потом улыбнулся — той самой улыбкой, которую Ева помнила с детства, когда он брал её на руки и кружил, когда она впервые села в седло, когда бабушка, уже больная, гладила её по голове и говорила: «Держись, внучка. Держись».

— Давай, — сказал он. — Попробуем.

— Ура! — Сёма подпрыгнул, чуть не опрокинув тарелку. — Фестиваль! У нас будет фестиваль!

— Ура, — повторила Ева и схватила его за руку, чтобы он не устроил хаос, но сама смеялась. — Сначала надо всё придумать.

— А я придумаю! — Сёма вырвался и побежал в свою комнату. — Я уже знаю, что будет!

— Сём, а кто посуду будет мыть? — крикнула Ева, но он уже скрылся.

Дедушка смотрел ему вслед и улыбался. Ева села рядом, взяла его руку — старую, с натруженными пальцами, с тёмными пятнами на коже.

— Всё будет хорошо, дедушка, — сказала она. — Ты увидишь.

— Хорошо, — он накрыл её ладонь своей. — Пока мы все вместе — всё будет хорошо.

Они сидели на кухне, и за окном темнело, и где-то в лесу ухала сова, и в конюшне фыркнул Молния, почувствовав, что его хозяйка рядом. И в этом было что-то такое, что нельзя было купить за деньги, нельзя было выпросить, нельзя было украсть. Это было их. Только их.

--

В это же время, в центре Москвы, в квартире с окнами на огни ночного города, Глеб сидел на диване и смотрел в потолок.

Перед ним на столе стояла наполовину пустая бутылка пива, но он к ней не прикасался уже час. Телефон лежал рядом, экран погас, но Глеб всё смотрел на него, будто ждал, что он загорится сам собой.

Он думал об отце. О том, как тот сидит сейчас в своём кабинете, перебирает бумаги, строит планы, которые не терпят возражений. Сергей Смирнов не привык проигрывать. И он не привык, чтобы кто-то, тем более его собственный сын, указывал ему, как вести дела.

Глеб знал это. Знал с детства. Он помнил, как пытался вписаться в бизнес-ланчи, которые отец устраивал для партнёров, как учился говорить о сделках, о недвижимости, об архитектуре. Но каждый раз натыкался на стену. «Ты ещё не дорос», — говорил отец. «Закончи сначала университет». «Покажи, что ты способен на что-то, кроме вечеринок».

И Глеб показывал. Плохо, но показывал. Сдавал экзамены, тянул сессии, даже пытался работать летом в одной из фирм отца. Но всё было не так. Всё было недостаточно хорошо. И в конечном итоге он перестал пытаться. Стал просто плыть по течению и тратить деньги отца, кототорые, по его же словам, он сам не мог заработать. А потом появилась эта история с конным клубом, с упрямым стариком, который не продаёт землю, и отец, который хочет её любой ценой.

— Я обещал, — сказал Глеб в пустоту. — Я сказал ей, что сделаю.

Он взял телефон, открыл список контактов, нашёл отца. Палец завис над кнопкой вызова.

— И что я скажу? — спросил он себя. — «Пап, оставь в покое клуб моей… ну, в общем, девушки, которую я нанял, чтобы ты поверил, что я серьёзный человек»?

Он усмехнулся и отложил телефон. Нет. Так не пойдёт. Нужно что-то другое. Нужно подойти с другой стороны.

Он встал, прошёл на кухню, налил себе воды. За окном, далеко внизу, шумел город, и огни его казались россыпью бриллиантов, которую кто-то рассыпал по чёрному бархату. Глеб смотрел на них и думал о другом. О том, как пахло в баре — деревом и жареным луком. О том, как Ева ела свой бургер и жмурилась от удовольствия. О том, как её рука дрожала, когда он сжал её ладонь.

— Я обещал, — повторил он, и в голосе его появилась та самая твёрдость, которой он не чувствовал в себе уже давно. — Значит, сделаю.

Он не знал как. Он не знал, что скажет отцу, какие слова подберёт, какие аргументы приведёт. Но он знал одно: он не может её подвести. Не после того, как она согласилась помочь. Не после того, как она смотрела на него в баре своими голубыми глазами и говорила о том, что он может быть нормальным, когда захочет.

Глеб вернулся в комнату, сел на диван и взял ноутбук. Открыл поисковик, нашёл всё, что можно было найти о конном клубе Золотовых. Старые статьи, фотографии, отзывы. Упоминания о фестивалях, которые когда-то гремели на всю область. О том, как Вячеслав Золотов, известный тренер, растил чемпионов, как его лошади брали призы, как его клуб был местом, куда съезжались со всей Москвы.

— Это не просто кусок земли, — сказал Глеб, глядя на фотографию, где дед Евы, ещё молодой, стоял рядом с огромным вороным жеребцом, держа в руках кубок. — Это целая жизнь.

Он закрыл ноутбук, откинулся на спинку дивана и закрыл глаза. Он поговорит с отцом. Не как сын, который просит, а как человек, который предлагает. Он найдёт аргументы. Он убедит его, что этот клуб — не просто земля, а память. История. То, что нельзя купить и продать.

За окном горела Москва, и где-то там, далеко, за городом, в маленьком доме у конного клуба, Ева сидела на кухне и писала пост о фестивале, который она обязательно проведёт. И они оба не знали, получится ли у них то, что они задумали. Но они знали, что попробуют.

Потому что иногда обещания — это единственное, что держит мир в равновесии.

Эти несколько дней вновь прошли за привычной для Евы рутиной. Пекарня «Нина» клонилась к закату. За окном уже не было того ослепительного полуденного солнца, вместо него в витрины заглядывали длинные тени, а воздух внутри наполнился той особенной вечерней ленью, когда посетители редки, а время течёт медленно, как патока. Ева стояла за прилавком, перебирая в уме завтрашний вечер, и чувствовала, как внутри нарастает тревога, которую она старательно заталкивала куда-то под рёбра.

Ася сидела за столиком у окна, и зрелище было душераздирающее. Перед ней на тарелке возвышалась гора эклеров — три, нет, уже четыре штуки, судя по кремовым разводам на подбородке и кончике носа. Она вгрызалась в пятый с такой решимостью, будто от этого зависела её жизнь.

— Значит, в пятницу ты идёшь покорять чету Смирновых? — уточнила Ася с набитым ртом.

— Да, — Ева оторвала взгляд от витрины и посмотрела на подругу с тоской, которая не имела никакого отношения к эклерам. — И я даже не знаю, что надеть. Может, блузку?

— Фу, — Ася скривилась и отложила недоеденный эклер. — Ты что, на собеседование идёшь? Серый пиджак ещё надень, портфель прихвати.

— Вдруг это и правда собеседование, — Ева вышла из-за прилавка, села напротив подруги. — Смотря какие вопросы станет задавать его отец. Может, мне нужно выглядеть серьёзно?

— Тебе нужно выглядеть так, чтобы они не усомнились, что их сын мог тебя охмурить. А для этого, — Ася подняла палец, — ты должна выглядеть как девушка, которую невозможно забыть. А не как секретарша на собеседовании.

— И что ты предлагаешь?

— О, надень то маленькое чёрное платье! — Ася оживилась, глаза её загорелись. — Ты в нём такая роскошная. Помнишь, как мы ходили на вечеринку в универе? На тебя все парни смотрели.

— Это ты роскошная, — усмехнулась Ева. — Ты носила его даже чаще, чем я. Брала его у меня для свиданий, которые должны были быть лучшими в жизни, а оказывались полным кошмаром.

— О, не напоминай! — Ася закатила глаза и откинулась на спинку стула. — Помнишь того, с косичкой? Который пришёл с флейтой?

— Боже, — Ева закрыла лицо руками. — Он же пытался тебе серенаду сыграть. В парке. При людях. Это было мило.

— А я сидела и молилась, чтобы земля раскололась, — Ася вздохнула трагически. — Он дул в эту свою флейту, а мимо шли люди с собаками, и собаки выли. В унисон. Это был позор.

— А тот, который пригласил тебя в ресторан, а потом выяснилось, что у него нет денег?

— О, это классика! — Ася схватилась за сердце. — Я сижу, надела твоё платье, накрасилась, чувствую себя королевой. А он такой: «Я забыл карту, ты не займёшь?» Я и заняла. И больше мы не виделись.

— Ты когда-нибудь хотела стереть память, чтобы забыть это? — рассмеялась Ева.

— Конечно, каждый день! — Ася тоже смеялась, и смех их разлетался по пустой пекарне, отражаясь от стеллажей с выпечкой и стеклянных витрин. — Ладно, к делу. Чёрное платье?