Успею. Я обязана успеть.

— Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, — шептала она, сворачивая за угол.

И замерла.

Дверь аудитории была закрыта. А перед ней, спиной к Еве, стоял профессор Андрей Сергеевич — тот самый, у которого она должна была сдавать последний экзамен в этом году. Его сутулая фигура в сером пиджаке была ей так же знакома, как этот коридор. Он возился с ключами, неторопливо, с достоинством человека, который никуда не опаздывает, потому что мир должен подстраиваться под него.

— Нет-нет, я здесь! — крикнула Ева, бросаясь вперёд. — Подождите, пожалуйста! Я здесь! Я пришла!

Профессор обернулся. Его лицо, обрамлённое седой бородкой, выражало лёгкое удивление, смешанное с чем-то, что Ева не успела разобрать. Он посмотрел на неё поверх очков. Посмотрел на часы на своей руке — старые, механические, которые он носил, кажется, ещё с прошлого века.

— Золотова, — произнёс он. Не вопрос. Констатация.

— Андрей Сергеевич, — Ева остановилась перед ним, пытаясь отдышаться. Грудь ходила ходуном, в горле пересохло. — Я… я опоздала всего на пять минут. Понимаете, я просто подрабатываю, и…

— Опоздали, — перебил он спокойно. — Золотова, экзамен заканчивается ровно в четыре. Это не я придумал, это университетские правила.

— Но я могу сдать сейчас! — Она выпалила это так быстро, как только могла, словно от скорости зависело, передумает он или нет. — Я готова! Я учила всё! Я отвечу на любые вопросы, я…

— Золотова. — Голос профессора был мягким, но в нём звучала та самая непреклонность, которую Ева так боялась услышать. — Вы бюджетница. Вы знаете, что для студентов на бюджетной основе правила строже. Опоздание на экзамен — это не просто невнимательность. Это беспечность. Беспечность, которую вы не можете себе позволить.

— Да, но…

— Я уже закрыл кабинет. — Он кивнул на дверь. — У меня через десять минут начинается семинар. Важный семинар. Я не могу его перенести.

Ева смотрела на него и чувствовала, как земля уходит из-под ног. Только что она бежала, летела, верила, что успеет. И вот — стоит в пустом коридоре, а перед ней — стена. В прямом и переносном смысле.

— Андрей Сергеевич, — голос дрогнул, и она ненавидела себя за эту дрожь. — Пожалуйста. Это мой последний экзамен. Я сдала все остальные на «отлично». У меня никогда не было пересдач. Я всегда приходила вовремя. Всегда. Просто сегодня…

— Сегодня вы опоздали, — закончил за неё профессор, и в его голосе не было ни злости, ни насмешки. Только усталая констатация факта. — Приходите на пересдачу. Через неделю. Вас допустят, у вас хорошая успеваемость.

— Но…

— Золотова, — он поднял руку, останавливая её, — я ценю ваше упорство. Но правила есть правила. И вы должны их уважать. А сейчас — извините, я спешу.

Он повернулся и зашагал по коридору, оставив Еву одну перед закрытой дверью.

Она стояла и смотрела ему вслед. Ноги стали ватными. В голове было пусто. Только одна мысль билась где-то на периферии, тупая и бессмысленная: «Пересдача. Через неделю. Я не сдала последний экзамен. Я не сдала. Дедушка будет расстроен».

Она отошла от двери, сама не заметив, как сделала первый шаг. Потом второй. Потом просто побрела по коридору, глядя в пол, на тени, которые падали из высоких окон, на солнечные зайчики, пляшущие на паркете.

Она не слышала шагов. Не слышала, как кто-то бежит ей навстречу, радостно цокая каблуками. Не слышала, как её окликают.

— Ева! Ева, привет! Где тебя носило!

Она подняла глаза. Перед ней, сияя от счастья, стояла Ася — её однокурсница и лучшая подруга, единственная, кто знал, сколько ночей Ева не спала, готовясь к экзаменам, сколько раз засыпала прямо над конспектами в подсобке пекарни или в конном клубе своего дедушки.

Ева вздохнула, пытаясь собрать свои мысли.

— Я сдала! — Ася подпрыгнула на месте, её лицо сияло. — Ева, я сдала на «удовлетворительно»! Представляешь? Мне хватило ровно на тройку! Я сдала, Ева, я сдала!

— Поздравляю, — Ева попыталась улыбнуться. Честно попыталась. Но губы не слушались, и улыбка вышла кривой, жалкой тенью той, что была полчаса назад, когда она выбегала из пекарни.

Настя сбавила восторг. Пригляделась. Наклонила голову.

— Ты чего? Ты бледнее, чем обычно. А ты и так у нас белая. Что случилось? Не сдала?

Ева покачала головой.

— Опоздала.

— Как опоздала? — Ася перестала улыбаться.

— На экзамен. Я опоздала на пять минут. А он… — Ева кивнула в сторону, куда ушёл профессор, — он закрыл дверь. Говорит, у него важный семинар. Сказал приходить на пересдачу.

Ася молчала несколько секунд. Потом её лицо исказилось в гримасе сочувствия и возмущения одновременно.

— Как это — на пересдачу? Ты же готова! Ты лучше всех в группе! Ты…

Она замолчала, потому что увидела. Ева проследила за взглядом подруги.

В конце коридора появилась фигура профессора. Он возвращался. Но не один.

Рядом с ним шёл парень. Высокий, широкоплечий, в чёрной кожаной куртке. Тёмные волосы, чуть длиннее, чем принято, солнечные очки, которые он, кажется, не собирался снимать в помещении. И походка — такая уверенная, расслабленная, будто он не в университетском коридоре, а у себя дома. Или на своей территории. Что, в общем-то, было одно и то же.

Глеб Смирнов.

Ева узнала его сразу. Его знал весь университет. Не потому, что он был отличником или звездой спорта. А потому, что он был сыном того самого Смирнова — бизнесмена, чьё имя мелькало в новостях так же часто, как реклама на билбордах. Потому что он приезжал на учёбу на машине, которая стоила больше, чем вся общага вместе взятая. Потому что появлялся на лекциях ровно два раза за семестр — на первой и последней — и всё равно сдавал сессии без пересдач.

Потому что он был из тех, для кого правила писала не университетская администрация, а папин кошелёк.

Ева смотрела, как профессор идёт рядом с Глебом, и не верила своим глазам. Андрей Сергеевич — тот самый, кто только что говорил ей о правилах, о беспечности, о том, что для бюджетниц сроки святы — сейчас лебезил перед этим парнем так, будто это он был профессором, а не наоборот. Он что-то говорил, улыбался, кивал, и в его позе не было и следа той непреклонности, с которой он отправил Еву на пересдачу.

Он торопливо открыл дверь аудитории — ту самую, которую только что так старательно закрыл — и пропустил Глеба вперёд.

Дверь закрылась за ними.

Ева стояла и смотрела на эту закрытую дверь. Чувство, которое поднялось в груди, нельзя было назвать обидой. Обида — это когда тебя несправедливо наказали, а ты смирился. Это было другое. Это была злость. Горячая, колючая, которая поднималась откуда-то из самого нутра и требовала выхода.

— Ева, не надо, — услышала она голос Аси. — Я знаю, что ты думаешь. Не надо.

— Ева…

— «Правила есть правила», да? — Она усмехнулась и её голубые глаза стали почти синими. — Для бюджетниц правила есть. А для Смирнова — семинар не такой важный, да?

— Ева, не надо, — повторила Ася, но в её голосе уже не было уверенности.

— Ну уж нет.

Ева расправила плечи. Подобрала сумку, которая сползла с плеча. И, не слушая подруги, которая что-то кричала ей вслед, решительно направилась к аудитории.

— Ева, пожалуйста! — Ася семенила за ней, пытаясь схватить за руку. — Не лезь! Ты только хуже сделаешь!

Но было поздно.

Ева толкнула дверь и вошла.

Аудитория встретила её полумраком. Шторы были задёрнуты, и только тонкие лучи майского солнца пробивались сквозь щели, освещая парты, стул преподавателя и две фигуры в центре.

Профессор сидел за столом, раскрыв журнал. Перед ним сидел Глеб. Он уже снял куртку, оставшись в чёрной футболке, и сейчас вальяжно расположился на стуле, закинув ногу на ногу. Солнечные очки по-прежнему были на нём, и Ева не видела его глаз, но была уверена — он улыбается. Эта наглая, расслабленная улыбка, от которой у неё всегда сводило скулы.

Глеб протягивал профессору зачётку. И Ева успела заметить, что между страниц аккуратно вложены купюры.