— У тебя точно нет сотрясения? — спросила она, и в её голосе слышалась лёгкая усмешка.

— Почти уверен.

Она посмотрела ему в глаза — долго, серьёзно, так, будто искала там ответы на вопросы, которые боялась задать.

— Я тебя тоже, — сказала она, и слова эти, такие простые, такие важные, повисли в воздухе, как светлячки в летнюю ночь.

Он притянул её к себе, и она, осторожно, чтобы не задеть его раны, прижалась к его груди. Они остались в темноте, в сарае, пахнущем сеном и лошадьми, и луна светила им в окно, и где-то далеко пел соловей, и этот момент, такой тихий, такой мирный, был самым правильным в их жизни.

— Я признаюсь дедушке, — сказала Ева, и её голос был твёрдым, как сталь.

— Точно не хочешь, чтобы мы сделали это вместе? — спросил он, и его пальцы перебирали её волосы.

— Хочу, — вздохнула она. — Но я должна сама.

Он поцеловал её в макушку, и она закрыла глаза, чувствуя, как его губы, нежные, почти невесомые, касаются её волос.

— Я буду рядом, когда ты будешь готова, — сказал он. — Я никуда не денусь.

Они сидели так долго, и время для них остановилось. Где-то за окном загорались звёзды, и ночь, тёплая, июньская, укрывала их своим бархатным одеялом. И не было больше ни сделки, ни притворства, ни страха. Были только они.

Утро в пекарне «У Нины» пахло ванилью и корицей, как и всегда. Но сегодня к этим привычным ароматам примешивалось что-то ещё — предвкушение, лёгкое, как утренний ветер, и тревожное, как первая гроза. Завтра должна была состояться ярмарка. Та самая, которую Ева придумала, когда они сидели на кухне с дедушкой и Сёмой, и которая теперь, спустя несколько недель, почти превратилась в реальность. Почти.

Ева работала с самого открытия. Она раскладывала пирожные на витрине — эклеры, тарталетки, маленькие пирожные с ягодами, которые Нина Васильевна готовила по особому рецепту, — и одновременно говорила по телефону с фермером Ивановым, который обещал привезти на ярмарку свои знаменитые соленья.

— Да, Иван Петрович, мы вас ждём, — говорила она, поправляя салфетки под стеклом. — Место для вас уже приготовлено. Да, табличку я сама подпишу. Хорошо, до завтра.

Она положила трубку, выдохнула и улыбнулась. Всё шло по плану. Палатки для фермеров были готовы, сувениры — подковки и маленькие фигурки лошадей, которые Сёма с друзьями красили всю прошлую неделю, — лежали в коробках, ожидая своего часа. Осталось только доделать программу, проверить, всё ли на месте, и...

— Девушка, у вас есть пирожные без сахара? — раздался голос из-за прилавка, и Ева, вернувшись в реальность, натянула на лицо свою самую тёплую улыбку.

— Да, конечно, — она указала на витрину. — Вот эти, с черникой. В них только натуральный ягодный сахар.

Посетительница, пожилая дама с идеальной укладкой и в дорогом кардигане, кивнула и принялась изучать витрину. Ева тем временем заметила, что на дверной ручке висит что-то голубое. Она вышла из-за прилавка, подошла ближе и замерла.

Шёлковая лента. Такая же, как та, которую она потеряла в тот день, когда бежала на экзамен, только не белая, а голубая. Такая же, как та, которую Глеб поднял и она сказал: «Оставь себе, на память». Она была такой же красивой — небесно-голубой, с лёгким блеском, переливающейся на солнце. Рядом, приколотая маленькой булавкой, лежала открытка — простая, белая, с надписью от руки.

Ева открыла её. Внутри было всего несколько слов, но они заставили её сердце биться чаще.

«С добрым утром, моя упрямая лошадка. У тебя всё получится.»

Она прижала ленту к груди, улыбнулась и, достав из кармана маленькое зеркальце, перевязала волосы. Голубая шёлковая лента легла на русые локоны, как кусочек неба, упавший на землю.

— Вы такая красивая, — сказала дама, глядя на неё. — Как с картины.

— Спасибо, — ответила Ева, и в её голосе было столько счастья, что дама, сама того не замечая, улыбнулась в ответ.

--

День тянулся долго. Посетителей было много — больше, чем обычно, будто кто-то специально решил, что сегодня Еве нужно проверить себя на прочность. Она разливала кофе, упаковывала пирожные, принимала заказы и параллельно, в короткие перерывы между посетителями, отвечала на сообщения от фермеров, решала последние организационные вопросы, созванивалась с теми, кто обещал помочь с украшениями.

— Ева, ты сегодня какая-то особенно быстрая, — заметила Нина Васильевна, выходя из подсобки. — Может, замедлишься? А то посетители не успевают за тобой.

— Всё нормально, — улыбнулась Ева, вытирая стойку. — Просто завтра ярмарка. Я волнуюсь.

— Не волнуйся, — Нина Васильевна погладила её по плечу. — Всё будет хорошо. Ты вложила в это столько сил... Удача не может от тебя отвернуться.

Ева кивнула, но тревога не уходила. Она сидела в груди, маленьким холодным комочком, и напоминала о том, что завтра всё решится. Что инвесторы приедут, и её дедушка будет смотреть на них, и Глеб будет рядом, и она должна быть сильной. Сильнее, чем когда-либо.

К обеду посетителей стало меньше, и Ева наконец-то выдохнула. Нина Васильевна уже ушла, поэтому Ева осталась одна. Она облокотилась на прилавок, подперев щёку рукой, и закрыла глаза. Всего на секунду. Но колокольчик над дверью снова звякнул, и она, вздохнув, открыла глаза и улыбнулась — той самой профессиональной улыбкой, которую дарила каждому посетителю.

— Добрый день! Чем могу помочь?

И замерла.

На пороге стояла Марго. Не та Марго, которую Ева видела на турбазе и в университете — надменная, с идеальной укладкой и ледяной улыбкой. Сегодня она была в твидовом розовом костюме, с идеальным макияжем, но что-то в ней было не так.

— Привет, — сказала Марго, и её голос был тихим, почти безжизненным.

— Привет, — ответила Ева, и её профессиональная улыбка сменилась растерянной. — Ты... что-то случилось?

Марго не ответила. Она подошла к витрине, уставилась на пирожные, и Ева видела, как её плечи дрожат.

— Что-то подсказать? — спросила Ева, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

— Сама справлюсь, — резко ответила Марго, и в её голосе появилась та самая колючесть, которую Ева знала.

Ева кивнула, спорить не стала. Она уже хотела заняться своими делами — пересчитать кассу, проверить заказы, — но в этот момент услышала всхлип. Тихо, сначала, будто Марго пыталась сдержаться. Потом громче. И ещё громче.

Ева обернулась. Марго стояла у витрины, глядя на пирожные, и по её щекам текли слёзы, смывая остатки туши, которой она, видимо, накрасилась утром, когда ещё надеялась, что день будет хорошим.

— Эй, ты чего? — Ева вышла из-за прилавка, и её голос был мягким, почти нежным.

— Отвали от меня, — буркнула Марго, вытирая слёзы тыльной стороной ладони. — Не лезь.

— Но я не...

— Я сказала, отвали! — она почти крикнула, но тут же снова расплакалась, и её плечи затряслись.

— Ладно...

Ева не знала, что делать. Она смотрела на эту девушку, которая всегда казалась ей неприступной, холодной, почти жестокой, и видела перед собой просто человека. Человека, которому больно.

— Почему я такая неудачница? — неожиданно прошептала Марго, и её голос был таким тихим, таким потерянным, что у Евы сжалось сердце.

Ева нахмурилась, сняла фартук, перевернула на двери табличку «Обед» и, подойдя к Марго, аккуратно усадила её за столик у окна. Марго не сопротивлялась. Она села, уставилась в одну точку, и её слёзы всё текли и текли.

Ева поставила перед ней тарелку с маленьким пирожным — тем самым, с черникой, без сахара, но с ягодной сладостью, которую она любила.

— Я не ем сладкое, — прорыдала Марго, глядя на пирожное с отчаянным принебрежением.

— А я ем постоянно, — Ева села напротив. — Сахар поднимает настроение.

— Ты врёшь, — Марго всхлипнула. — Если бы ты постоянно ела пирожные, ты бы не выглядела как супермодель.

— Ты выглядишь как супермодель, — парировала Ева.

— Я знаю, — Марго кивнула, и её плечи снова затряслись. — Но почему я тогда такая неудачница?