— Ты такая красивая... — прошептал он хрипло, и его голос был густым, как мёд.

Он протянул руку. Нежно, почти с трепетом, кончики его пальцев коснулись её талии, прошлись по изгибу бедра, ощущая под тонким кружевом горячую кожу. Потом его ладонь поднялась выше, скользнула по её животу, к рёбрам, и наконец обхватила её полную грудь через чашечку бюстгальтера. Его пальцы сжались, осторожно, но уверенно, ощущая её вес и упругость. Её сосок тут же набух, отчётливо выступив сквозь кружево, и Глеб издал низкий, одобрительный стон.

Он снова притянул её к себе, но теперь уже не для нежных поцелуев. Его губы впились в её шею, в то чувствительное место под ухом, которое заставило её вздрогнуть и выдохнуть его имя. Он целовал, покусывал, сосал кожу, оставляя обещающие следы, в то время как его рука продолжала мять её грудь, а большой палец нашел выпуклость соска и начал водить по ней круги, сначала через ткань, а потом, отодвинув кружевной край, напрямую.

— Глеб… — простонала Ева, её голова запрокинулась назад, давая ему больше доступа к своей шее и груди. Её руки вцепились в его плечи, цепляясь за крепкие мышцы, чувствуя, как они играют под её ладонями при каждом его движении. Всё её тело стало гибким, отзывчивым, плавящимся под его прикосновениями. И в этом не было игры, не было расчёта — только чистое, огненное желание, заливающее каждую клетку.

Её тело уже было в огне, а через тонкую ткань его спортивных штанов она чувствовала твёрдую, напряжённую выпуклость, прижатую к её бедру. Каждое его движение, каждый глубокий поцелуй в шею заставлял её помутнеть в глазах и сжиматься внутри от предвкушения.

— Сними их уже, — прошептала она, её голос был хриплым от желания, а губы влажными от его поцелуев. — Боже… Смирнов, хватит мучить…

Он тут же отстранился, его глаза в полумраке горели тёмным огнём. Не говоря ни слова, он сбросил штаны и боксёры одним быстрым движением. И вот он был перед ней — полностью обнажённый, сильный, возбуждённый, и весь его вид дышал такой мощной, животной мужской силой, что у Евы перехватило дыхание.

Он не дал ей опомниться. Его руки снова нашли её, на этот раз сорвав с неё последние лоскуты кружева. Бюстгальтер расстегнулся и упал, трусики были стянуты вниз по её дрожащим ногам. И вот она была полностью открыта ему — нагота, освещённая мягким светом лампы, казалась ещё более уязвимой и соблазнительной.

Он опустился на колени перед диваном, мягко, но уверенно раздвинул её бёдра и занял своё место между ними. Его руки легли под её колени, приподнимая их, открывая её ещё больше для его взгляда, для его прикосновений.

— Какая же ты нереальная, — выдохнул он, и его голос был полон искреннего изумления, прежде чем он наклонился и прикоснулся губами не туда, куда она ожидала, а к внутренней стороне её бедра. Его поцелуи были медленными, влажными, исследующими, поднимаясь всё выше, к самому чувствительному месту. Она вскрикнула, когда его язык коснулся её, сначала легко, а потом с нарастающей уверенностью.

Ева не пыталась сдерживать стоны. Они рвались из её горла низкими, хриплыми звуками, когда он ласкал её языком, находя тот самый ритм и те самые точки, которые заставляли её тело выгибаться, а пальцы вцепляться в его волосы. Она потеряла счёт времени, ощущая только нарастающую, сладкую волну, сжимающую её живот. Он был внимательным, настойчивым, и чертовски умелым.

Когда она уже была на грани, её тело напряглось в ожидании разрядки, он поднялся, покрывая её своим телом. Их взгляды встретились — её глаза были затуманенными, его — тёмными, полными обещания. Он вошёл в неё медленно, давая ей время привыкнуть к его размеру, к чувству заполненности. И когда он был полностью внутри, они оба замерли на секунду, слившись в один тяжёлый вздох.

А потом он начал двигаться. Не спеша, но с глубокими, мощными толчками, которые заставляли её кричать уже от нового, другого удовольствия. Он держал её за бёдра, помогая ей встретить каждый его толчок, и каждый раз, когда их тела сходились, между ними пробегала искра чистейшего, животного наслаждения. Она обвила его ногами, притягивая глубже, её ногти оставляли следы на его спине, а губы выкрикивали его имя, смешанное с нечленораздельными мольбами. Он отвечал низкими стонами в такт своим движениям, его лоб прижался к её плечу.

Он искал её губы, целовал её жадно, поглощая её стоны, и в этом поцелуе был тот же дикий, сладкий ритм, что и в соединении их тел. Она чувствовала, как напряжение в нём нарастает, как его движения становятся резче, отчаяннее, и это подхватывало её, увлекая на новый виток. Всё её существо сосредоточилось на точке, где они были соединены, на этом фрикционном огне, который разлился по всем её жилам.

Позже, когда дыхание выровнялось, а кожа остыла от пота, он унёс её в душ, где тихо, с нежной заботой смыл с неё следы их страсти. Потом перенёс в спальню, где пахло чистым бельём и им самим.

Он поправил одеяло, укрыв их обоих, и притянул её к себе, так, чтобы её спина прижалась к его груди. Его сильные руки обвили её талию, а губы коснулись её виска в лёгком, нежном поцелуе.

Ева лежала, прислушиваясь к стуку его сердца у себя за спиной. Это было странное, новое чувство — безопасность, смешанная с приятной усталостью и лёгкой, сладкой пустотой. Она повернула голову, чтобы посмотреть на него через плечо.

Глеб улыбался, его глаза уже были полузакрыты, но в них светилось тёплое, довольное спокойствие. — Что? — тихо спросил он.

— Ничего, — ответила Ева, и её губы сами собой растянулись в улыбку, которую она не могла сдержать. — Просто… всё хорошо.

— Всё отлично, — поправил он, целуя её в плечо. — Спокойной ночи, девочка с фермы.

— Спокойной, мажор, — прошептала она в ответ, чувствуя, как тяжелеют веки.

Ещё пара невнятных фраз, и тишину комнаты нарушал лишь их ровный, синхронизировавшийся сон. Впервые за долгое время Ева засыпала без тяжёлых мыслей, без тревоги, просто убаюканная теплом чужого, но уже такого близкого тела.

В эту ночь они были только друг с другом. В эту ночь они наконец перестали играть. В эту ночь они стали настоящими.

Утро встретило их солнцем. Оно пробивалось сквозь щели в занавесках, ложилось золотыми полосами на пол, на разбросанную одежду, на сплетённые тела, которые не хотели отпускать друг друга. Где-то за окном пели птицы, и воздух, врывавшийся в приоткрытую форточку, пах лесом и влагой.

Ева открыла глаза первой. Она лежала, прижавшись щекой к его груди, и слушала, как бьётся его сердце — ровно, спокойно, уверенно. Его рука обнимала её за плечи, и он был таким тёплым, таким живым, таким... её. Она улыбнулась, сама себе, и этот момент, тихий, ничем не примечательный, показался ей самым счастливым в жизни.

— Ты чего не спишь? — голос Глеба, сонный, хрипловатый, прозвучал где-то над её макушкой.

— Смотрю на тебя, — ответила она, не поднимая головы.

— И что видишь?

— Человека, который готов был соблазнить меня, только чтобы не спать больше на неудобном диване.

Он усмехнулся, и его смех, низкий, вибрирующий, отозвался где-то в её груди.

— Ты меня раскусила.

— Правда? — она приподнялась на локте и посмотрела на него с хитрой улыбкой. — А я тебе верила.

Он потянулся к ней, и они поцеловались — неспешно, со вкусом, будто пробуя друг друга на ощупь, на память. В этом поцелуе не было вчерашней жадности, только нежность и обещание.

— Нам пора, — сказала она, отстраняясь. — Уже поздно.

— Не поздно, — он потянул её обратно.

— Глеб.

— Ева.

Она рассмеялась и выскользнула из его объятий, натягивая его футболку, которую достала из шкафа. Футболка была для неё огромной, доходила почти до колен, и он смотрел на неё — на её голые ноги, на растрёпанные волосы, на свою футболку, которая была на ней, — и чувствовал, что никогда не видел ничего более прекрасного.

— Ты меня добьёшь, — сказал он, откидываясь на подушку.