— А почему ты приехал?

Глеб опустил топор. Посмотрел на мальчишку. В его глазах было то же упрямство, что и у Евы, и та же прямота.

— Потому что мне нужно было кое-что исправить, — сказал он.

— Что исправить?

— Глупость. Которую я сделал.

Сёма, кажется, удовлетворился ответом. Он помолчал, потом спросил:

— А у тебя есть приставка?

— Есть, — Глеб ударил по полену, и оно раскололось с треском.

— Я так и понял, — Сёма оживился. — Раз у тебя такой джип есть, то и приставка точно найдётся!

Глеб усмехнулся, но не ответил. Сёма продолжил:

— А во что ты играешь?

— Во всё.

— В «Старкрафт»?

— Нет, парень, это не для приставки.

— Да откуда я знаю? У меня ж её нет, — возмутился Сёма, подпрыгнув на чурбаке, — А мы с Деном играем! Ты, кстати, Дениса знаешь? Он тоже друг Евы. Только он не такой крутой, как ты.

— Не такой крутой? — Глеб поднял бровь.

— Ну, у него джипа нет, — серьёзно сказал Сёма. — И приставки тоже нет. Но он в «Старкрафте» рубит! Как ты думаешь, на приставке круче, чем на компе? Можёт, Ден всё таки круче?

— Я круче. И приставка у меня круче, — не задумываясь, ответил Глеб.

— А поиграть дашь?

— Дашь? — Глеб усмехнулся. — Приезжай в гости — поиграем.

— Правда? — Сёма чуть не слетел с чурбака. — А когда?

— В любое время, — Глеб поднял топор. — Как дрова поколю.

— Я помогу! — Сёма вскочил.

— Сиди, — Глеб кивнул на чурбак. — Смотри и учись.

Он колол, а Сёма смотрел и задавал вопросы. О приставках, о машинах, о том, какой у него дом, есть ли собака, летал ли он на самолёте. Глеб отвечал, и удивлялся тому, как легко с этим мальчишкой. Он не задавал неудобных вопросов. Не оценивал. Просто слушал.

Ева вышла из дома в чистой одежде, с высушенными волосами, и замерла на крыльце.

Она видела, как Глеб колет дрова. С голым торсом, потому что его футболка, кажется, не выжила после падения. И его мышцы двигались под кожей, и пот блестел на плечах, и он был... она поймала себя на мысли, что засмотрелась. Что ей нравится на него смотреть. И от этого стало стыдно.

Она встряхнула головой и подошла к ним, бросила в Глеба старую дедовскую джинсовую рубашку, которую нашла в шкафу.

— Всё, что нашла, — сказала она, стараясь не смотреть на его торс.

— Да мне и так нормально, — он поймал рубашку, но надевать не спешил, будто наслаждаясь тем, что Ева не знает, куда деть глаза, чтобы не смотреть на его торс.

— Не нормально, — отрезала она. — Одевайся давай, лошадей смущаешь.

Глеб усмехнулся, но послушался. Рубашка была ему в пору. Дедушка носил её в молодости, когда был в хорошей форме от постоянных тренировок с лошадьми.

— Идём ужинать, — сказала она и пошла к дому.

Ужинали они на веранде. Дедушка достал из погреба солёные огурцы, Сёма накрыл на стол, а Ева сварила картошку и пожарила грибы, которые нашла в морозилке. Глеб сидел на лавке, в чужой рубашке, с мокрыми после душа волосами, и чувствовал себя странно.

Он привык к ресторанам, к белым скатертям, к тому, что еду приносят на подносах. А здесь пахло картошкой и укропом, и тарелки были разными, и вилки, кажется, помнили ещё прошлый век.

— Ешь, не стесняйся, — сказал дедушка, пододвигая к нему тарелку с грибами. — Ева, налей ему компот.

— Сам нальёт, — фыркнула Ева, но всё же подвинула кувшин ближе к нему.

— А ты, я смотрю, не промах, — дедушка смотрел на Глеба, и в его глазах уже не было той настороженности, что утром. — Дрова колоть умеешь. Лошади тебя терпят. Хотя, — он усмехнулся, — Молния тебе сегодня показал.

— Это был несчастный случай, — сказал Глеб, и все засмеялись.

— А ты откуда знаешь? — спросил Сёма. — Тебя же там не было!

— А я всё знаю, — дедушка подмигнул. — У меня тут свои источники.

Сёма, кажется, не понял, но спорить не стал. Он навалил себе полную тарелку и принялся есть, не переставая болтать. Рассказывал о рыбалке, о щуке, которая теперь живёт в пруду, о том, что они с дедушкой починили лодку, и теперь можно будет плавать.

Глеб слушал, и ему было хорошо. Непривычно, странно, но хорошо.

— Глеб, — позвал Сёма, когда ужин подходил к концу.

— Что?

— А ты останешься? У нас в сарае место есть. Дедушка говорит, там можно спать. Я с тобой, если хочешь?

Глеб посмотрел на Еву. Она отрицательно качнула головой и стрельнула глазами так, что он всё понял.

— Я, наверное, поеду, — сказал он.

— Оставайся, — сказал дедушка, и в его голосе не было вопроса. — Темно уже, дорогу не видно. А утром поможешь ещё. У нас тут дел много.

— Я...

— Оставайся, — повторил дедушка, и Глеб понял, что спорить бесполезно.

— Ладно, — сказал он. — Спасибо.

Он перевёл взгляд на Еву. Она смотрела на него, и в её глазах было что-то, чего он не мог прочитать. Не злость. Не обида. Что-то другое.

— Сарай вон там, — сказала она, кивая в сторону. — Полотенце я дала, одеяла там есть. Развлекайся.

— Спасибо, — сказал он, и она кивнула, не ответив.

--

Сарай оказался не таким страшным, как он думал. Пахло деревом и сеном, на полу лежали старые матрасы, накрытые чистыми простынями, а на стене висела керосиновая лампа. Сёма притащил одеяла, устроился рядом и, кажется, уснул в ту же секунду, как голова коснулась подушки.

Глеб лежал, смотрел в потолок, на котором играли тени от лампы, и думал. О том, как сегодняшний день перевернул всё, что он знал о себе. О том, как она смеялась. О том, как смотрела на него, когда лежала сверху. О том, как сказала: «Из-за тебя нам теперь обоим придётся идти в душ».

Он улыбнулся в темноте.

— Глеб, — раздался сонный голос Сёмы.

— Что?

— А ты правда друг Евы?

— Правда.

— А почему она на тебя злится?

Глеб помолчал.

— Потому что я сделал глупость, — сказал он. — Большую глупость.

— А ты исправишь?

— Постараюсь.

Сёма помолчал, потом сказал:

— У неё много друзей, но она никого из парней к себе близко не подпускает. Понимаешь? Никого. Ей нужен кто-то... свой.

— Свой, — повторил Глеб.

— Ну да. Кто будет рядом. Кто не бросит. Кто...

Сёма не договорил. Он уснул, уткнувшись носом в одеяло, и его дыхание стало ровным.

Глеб лежал и смотрел в потолок. Он думал о том, что сказал Сёма. «Ей нужен кто-то свой». И впервые за долгое время ему захотелось стать этим «своим». Не для сделки. Не для карты. Не для того, чтобы доказать отцу, что он чего-то стоит.

Просто так.

За окном запел соловей, и где-то в конюшне фыркнула лошадь, и этот мир, такой чужой ещё вчера, сегодня казался ему почти родным.

Он закрыл глаза и улыбнулся.

Глеб лежал в темноте и смотрел в потолок. Сарай пах сеном и старой древесиной, рядом посапывал Сёма, и где-то за стеной, в конюшне, изредка всхрапывали лошади. Всё было тихо, спокойно, по-деревенски уютно. Но он не спал.

Он думал о Еве. О том, как она смеялась сегодня. О том, как смотрела на него. И о том, что она всё ещё зла. И имеет на это полное право.

Он вспомнил, как она смотрела на него вчера на дороге. Разочарованно. Спокойно. Как на чужого. И понял, что не может это так оставить. Не может просто уехать утром, сделать вид, что ничего не случилось, и продолжить жить, как раньше. Он должен извиниться. По-настоящему. Не для того, чтобы вернуть сделку, не для того, чтобы получить карту, а просто потому, что она заслуживает правды.

Он вспомнил, как Сёма рассказывал за ужином о лодке, которую они с дедушкой починили, и об озере, которое светится по ночам, потому что в нём живёт русалка. Глеб тогда усмехнулся, но Сёма был так серьёзен, так убедителен, что он не стал спорить.

И теперь у него созрел план.

Он осторожно приподнялся, надел высохшую и постиранную футболку — белую, но уже не яркую, как утром, — и бесшумно выскользнул из сарая. Сёма даже не пошевелился, только перевернулся на другой бок и что-то пробормотал во сне.