— Ну что ж, — Сергей кивнул, и в его голосе прозвучало что-то, похожее на удовлетворение. — Это хорошее завершение ужина.

Ева и Глеб стояли в объятиях Тины, не зная, куда деть глаза. Она смотрела на него, он — на неё, и в их взглядах было что-то, что нельзя было назвать игрой. Что-то, что только начиналось. Что-то, что было страшнее любого пожара.

Дорога от особняка Смирновых до конного клуба тянулась бесконечно. Огни города давно остались позади, сменившись темнотой лесных массивов и редкими фарами встречных машин, но Глеб всё ещё не сказал ни слова. Ева молчала тоже. Она смотрела в окно, на чёрное небо, на котором не было ни одной звезды — тучи затянули горизонт, обещая грозу, — и чувствовала, как внутри закипает что-то, чему она не могла дать выхода.

Рядом, за рулём, Глеб был напряжён. Его пальцы сжимали руль так, что побелели костяшки, и он смотрел прямо перед собой, не глядя на неё. Тишина в салоне была такой плотной, что, казалось, её можно было резать ножом.

Ева не выдержала первой.

— Какого чёрта, Глеб? — слова вырвались из неё с такой силой, что она сама испугалась. — Что ты сделал? Зачем ты это сделал?

Она кричала. Она не помнила, когда в последний раз кричала на кого-то, но сейчас голос её дрожал от ярости, и она не могла, не хотела его сдерживать.

— А ты зачем согласилась? — ответил он, и в его голосе тоже слышалось напряжение. Нервное, злое, такое же, как у неё.

— Я не знаю! — Ева развернулась к нему. — Понятия не имею! Я растерялась! Мне никогда не делали предложение!

— То есть, ты бы любому «да» сказала? — он бросил на неё быстрый взгляд, и в его глазах мелькнуло что-то, похожее на раздражение.

— Любому, кроме тебя! О чём я вообще думала? Мне надо было убить тебя прямо там! — закричала она. — Вместо ответа! Для чего ты вообще устроил этот цирк? Из-за желания вернуть кредитку? Боже, как же ты меня бесишь, Смирнов!

— Да мне уже плевать на кредитку, — прорычал он, и его голос стал громче. — Просто они стояли там, говорили, какой я тупой и безответственный. Удивлялись, как ты могла в меня влюбиться...

— И что ты сделал? — Ева не дала ему договорить. — Сделал предложение первой встречной? Той, с которой у тебя сделка?

— Ты не первая встречная! — выпалил он, и машина на секунду вильнула, прежде чем он снова выровнял её.

Ева замолчала. Слова повисли в воздухе, тяжёлые, неуклюжие, непоправимые. Глеб тоже молчал, глядя на дорогу, и в его лице было что-то, чего она раньше не видела. Не наглость, не самоуверенность. Что-то другое.

— Ладно, — сказал он, и голос его стал тише. — Ладно. Нам теперь нужно успокоиться и решить, что делать дальше.

— Как что делать? — Ева почувствовала, как гнев снова поднимается в ней. — Разве это не очевидно? Скажи им, что мы расстались. Или что я сбежала. Или что умерла! Сделай хоть что-нибудь, я не хочу за тебя замуж!

— Если ты думаешь, что я об этом мечтаю, Золотова, — его голос снова стал жёстким, — то ты ошибаешься. Я не хочу жениться на девочке с фермы.

— Спасибо, очень приятно! — Ева почувствовала, как слова режут её изнутри. — Не мог подумать об этом до того, как встал передо мной на одно колено?

Глеб резко свернул на обочину. Машина дёрнулась, скрипнула тормозами, и он заглушил двигатель. Повернулся к ней, и в его глазах было что-то, от чего Ева на секунду забыла, что хотела сказать.

— Что ты делаешь? — спросила она, и голос её прозвучал тише.

— Пытаюсь решить нашу проблему, — сказал он, и в его голосе не было прежней злости. Только усталость.

— Нашу?

— Да, Ева, нашу! — он провёл рукой по лицу, и в этом жесте было столько усталости, что она на секунду замолчала. — И своей истерикой ты не помогаешь.

Она хотела возразить, хотела сказать, что у неё есть полное право на истерику, но слова застряли в горле. Она откинулась на спинку сиденья, закрыла глаза и попыталась привести себя в чувство. Сердце колотилось где-то у горла, дыхание было прерывистым, и она никак не могла успокоиться.

Глеб молчал. Она дала ему несколько секунд тишины, и в этой тишине его мозг, кажется, работал с удвоенной силой. Когда он заговорил, голос его был спокойным, почти деловым.

— Нам не обязательно доводить до свадьбы, — сказал он.

— Намнельзя доводить до свадьбы, — поправила она, не открывая глаз.

— Да. Так что... — он помолчал. — Мы можем просто поиграть в помолвку. Сделать вид, что любим друг друга. За это время я поговорю с отцом, решу вопрос с конным клубом. А потом мы просто расстанемся. Скажем, что не сошлись характерами. Идёт?

— И сколько мы будем притворяться? — Ева открыла глаза и посмотрела на него.

— Месяц.

— Месяц? — она выпрямилась. — Смирнов, ты с ума сошёл?

— Месяц — это не так много, Ева! — он повернулся к ней, и в его глазах была мольба, которую она не хотела замечать. — За это время я улажу вопрос с отцом.

— Месяц — это катастрофически много! — она чувствовала, как гнев снова поднимается в ней, горячий, неудержимый. — Я не стану притворяться! Это просто безумие! Знаешь что? Ты рехнулся.

Она не дождалась ответа. Открыла дверцу, выскочила из машины и пошла по обочине, в темноту, в ночь, куда угодно, только чтобы не сидеть рядом с ним, не слушать его безумные планы.

— Ева! — услышала она его голос за спиной. — Ева, да послушай меня!

Она не обернулась. Шла быстро, почти бежала, и ветер бил в лицо, и тучи над головой сгущались, и где-то далеко в темноте мелькали фары редких машин. Каблуки подкашивались, и Ева зарычала, сняв их и подхватив на пальце, продолжила идти пешком, не сбавляя скорость.

— Мы просто поиграем в помолвку месяц! — крикнул он догоняя. — Что в этом такого?

— Что в этом такого? — она резко развернулась, и он чуть не налетел на неё. — Ты вообще себя слышишь?

Она стояла перед ним, в чёрном платье, босиком, держа в руках шпильки, в которых невозможно было идти по грунтовой дороге, с распущенными волосами, которые ветер бросал в лицо. И в ней было столько ярости, столько горечи, столько всего, что она копила годами, что Глеб на секунду отступил.

— Я переступила через свою гордость, — сказала она, и голос её дрожал. — Я согласилась стать твоей девушкой на один вечер. На один вечер, Смирнов! Но ты всё испортил своим идиотским предложением! И всё почему? Потому что хотел доказать брату и отцу, что ты чего-то стоишь?

Она толкнула его в грудь. Не сильно, но он качнулся.

— Ты ничего не стоишь, Смирнов! — она толкнула его снова. — И твои обещания ничего не стоят!

— Ева...

— Я познакомилась с твоим отцом, — перебила она, и голос её стал тише, но в этой тишине было что-то страшное. — И теперь я понимаю, что он не отступится. Он сделает всё, чтобы получить землю, которая принадлежит моей семье. И ты знал это. Знал с самого начала!

Глеб молчал. Он смотрел на неё, и в его глазах было что-то, чего она не хотела видеть. Правду.

— И что ты сделал? — продолжала она, и слёзы подступали к горлу, но она не позволяла им пролиться. — Ты сказал мне правду? Нет! Ты предложил девушке, которую едва знаешь, играть с тобой в любовь! И это всё, потому что твоя семья задела твоё хрупкое эго! На меня тебе было плевать изначально!

— Ева, это не так, — сказал он, и голос его был глухим.

— Не так? — она усмехнулась, но в этой усмешке не было веселья. — Ты пришёл ко мне на пересдачу, потому что тебе нужны были деньги. Ты предложил мне сделку, потому что тебе нужна была девушка для родителей. Ты сделал мне предложение, потому что тебе нужно было доказать брату, что ты чего-то стоишь. Где здесь я, Смирнов? Где в этой истории есть я?

Она стояла перед ним, беззащитная, хрупкая в этом чёрном платье, с распущенными волосами, которые ветер бросал в лицо, и в её глазах стояли слёзы. Но она не плакала. Только гордо вздёрнула подбородок и смотрела на него с ненавистью.

— Я ненавижу тебя, Смирнов. Не смей подходить ко мне.