— Эй, помедленнее, — сказал он, и в его голосе появились привычные нотки сарказма. — Это вообще-то ты полпути на мне ехала, а я устал, как лошадь.

— Ты же в зал ходишь по три раза в неделю, — она обернулась, и её глаза сияли. — Зачем? Чтобы в зеркало смотреться?

Она улыбнулась, поддразнивая его, и её улыбка была такой открытой, такой настоящей, что Глеб забыл, что хотел сказать. Он просто шёл рядом, чувствуя тепло её руки в своей, и смотрел, как впереди, за поворотом, открываются ворота турбазы — высокие, кованые, с фигурками лошадей, вплетёнными в узор. И всё, что было до этого — пустая дорога, заглохшая машина, усталость, злость, — всё это осталось позади. А впереди были выходные. Долгие, странные, полные неожиданностей. И она — рядом, держащая его за руку, смеющаяся, живая, настоящая. И это было важнее всех слов.

Ворота турбазы были высокими, коваными, с изящными фигурками лошадей, вплетёнными в сложный узор, — словно кто-то застывшую в металле мечту подарил этому месту. Ева остановилась, запрокинула голову, разглядывая их, и солнечный свет, пробиваясь сквозь листву старых дубов, рассыпался по её плечам золотыми монетками.

Здесь было красиво. Не той показной роскошью, от которой у неё сжималось сердце в особняке Смирновых, а какой-то другой, спокойной, продуманной до мелочей красотой. Дорожки из светлого камня вились между аккуратными клумбами, где цвели пионы и розы, и их аромат, сладкий, чуть пьянящий, смешивался с запахом нагретой хвои. Где-то в глубине парка щебетали птицы, и этот звук, такой мирный, такой далёкий от городской суеты, заставлял Еву улыбаться. Ей хотелось бросить сумку, скинуть босоножки и бежать по этим дорожкам, разглядывая каждый уголок, каждый цветок, каждую скамейку, притаившуюся в тени.

— И это место принадлежит твоему отцу? — восхищённо спросила Ева.

— Он купил эту землю и построил здесь турбазу, — ответил Глеб.

Ева кивнула. Усталость после двухчасовой ходьбы куда-то исчезла. Осталось только это чувство — предвкушение, лёгкое, как утренний ветер, и желание скорее начать эти выходные, которые обещали быть... она не знала, какими они обещали быть. Но она была готова.

Глеб, стоявший рядом, её радости не разделял. Он смотрел на ворота так, будто перед ним была не турбаза, а место казни. Плечи напряжены, руки в карманах, на лице — маска холодного безразличия, которую он надевал, когда хотел спрятаться от всего мира. Солнечные очки скрывали его глаза, но Ева и без них знала — он не хочет сюда идти. Он не хочет быть здесь. И, кажется, не хочет, чтобы она здесь была.

— Да что с тобой такое? — спросила она, поворачиваясь к нему. Голос её был тихим, но в нём не было осуждения — только искреннее удивление и желание понять. — Ты же сам этого хотел. Доказать отцу, что изменился. И ты сделал всё для этого. Почти научился жить без папиных денег, сделал девушке предложение и теперь привёз её сюда, чтобы провести время с семьёй. И, мне кажется, что теперь мы знаем друг о друге намного больше, так что у нас всё получится.

Она говорила, и её слова лились легко, уверенно, как вода в ручье. Она верила в то, что говорила. Или хотела верить.

— Мы будем такой милой парой, что отец сам разблокирует тебе счета к концу недели, — она улыбнулась, и в этой улыбке была та самая тёплая, ободряющая сила, которая заставляла людей верить в себя. — И тебе больше не придётся ужинать лапшой из магазина у дома, или экономить на бензине.

Она замолчала, ожидая его реакции. Он молчал. Смотрел на неё сквозь тёмные стёкла, и она не видела его глаз, но чувствовала, что он смотрит — так, как смотрят на что-то важное, что не могут отпустить.

— Но для этого ты тоже должен постараться, — добавила она, и её голос стал чуть мягче. — Сделать более счастливое лицо. А то сейчас ты выглядишь так, будто помолвка со мной тебя убивает.

Она сказала это в шутку, но в её словах была доля правды. И Глеб это понял.

Он смотрел на неё — на её распущенные волосы, которые ветер раздувал, на её улыбку, которая делала её такой красивой, что у него перехватывало дыхание, на её глаза, в которых отражалось небо. Она была такой открытой, такой наивной для его семьи, что ему захотелось взять её за руку и увезти отсюда. Прямо сейчас. Не дожидаясь вечера, не дожидаясь выходных, не дожидаясь ничего.

Забыть про счета, забыть про сделку, забыть про отца, который смотрит на него как на пустое место, и про брата, который всегда был лучше. Забыть всё. Поехать в её любимый амбар, где подают самые вкусные бургеры, а потом целый день гулять по лесу. Только вдвоём. Подальше от этого места, от этих людей, от этой фальшивой жизни, в которую он сам себя затащил.

— Глеб? — её голос вырвал его из размышлений. — С тобой точно всё нормально?

Она смотрела на него с беспокойством, и это беспокойство было таким искренним, таким непохожим на то, к чему он привык, что он невольно усмехнулся.

— Ага, — сказал он, и в его голосе снова появилась привычная лёгкость, за которой он прятал всё, что не хотел показывать. — Морально настраиваю себя на роль счастливого жениха, как ты и сказала.

Она не поверила. Но не стала спорить.

— Или просто пытаешься оттянуть неизбежное, — она взяла его за руку — в который раз за это утро, и это прикосновение было таким естественным, будто их руки всегда были сплетены. — Идём уже.

Она сделала шаг к воротам, но в этот момент рядом с ними остановился дорогой электромобиль — бесшумный, элегантный, такой же чужой здесь, как и его хозяин. Из салона вышел Антон.

На нём был белый льняной костюм, и он выглядел так, будто только что сошёл с обложки журнала — ни пылинки, ни морщинки, ни тени сомнения. Его улыбка была обольстительной, но не наглой, как у Глеба, а какой-то другой — надменной, снисходительной, будто он знал что-то, чего не знали другие.

— О, привет, — сказал он, и его голос звучал мягко, почти дружелюбно. — Вы уже здесь? Не думал, что вы так быстро доберётесь пешком. Планировал подхватить вас по дороге.

— Ага. Через два часа, — бросил в ответ Глеб.

Антон проигнорировал недовольство брата, скользнул взглядом по Еве, и этот взгляд задержался на ней чуть дольше, чем следовало. Она почувствовала это — как его глаза, тёмные, как у брата, но с каким-то другим выражением, прошлись по её лицу, по волосам, по лёгкой юбке, которую ветер прижимал к ногам.

— Ева, рад видеть, — сказал он, и его голос стал чуть тише, почти конфиденциально.

— Взаимно, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

И в тот же момент она почувствовала, как пальцы Глеба, сжимавшие её руку, стали крепче. Он сделал шаг вперёд, чуть прикрывая её собой, будто защищая от чего-то.

— Где моя машина? — спросил он, и в его голосе не было ни приветствия, ни братской теплоты. Только холодная сталь.

— Помощник заправит её и пригонит сюда, не волнуйся, — Антон усмехнулся, и его взгляд снова скользнул к Еве. — Он всегда переживал за свою машину больше, чем за что-либо.

Шутка повисла в воздухе. Ева не знала, смеяться или молчать. Глеб не сказал ничего.

— Ну что, — Антон развернулся к воротам, — пойдёмте? Нас ждёт незабываемый уикенд с нашими родителями и их бизнес-партнёрами.

Глеб нахмурился. Это было заметно даже сквозь солнечные очки — как напряглись его скулы, как сжались губы.

Они пошли. Антон — первым, уверенно, будто здесь был хозяином. Глеб и Ева — следом. Она наклонилась к нему, и её шёпот был едва слышен:

— Ещё кто-то будет?

— Понятия не имею, — ответил он так же тихо, и в его голосе слышалось раздражение. — Родители мне ничего не говорили.

Беседка, куда они пришли, была просторной, увитой плющом, с длинным столом, накрытым белой скатертью. Здесь уже сидели — и пили что-то из высоких бокалов — несколько человек.

Сергей Смирнов, как всегда, в строгом костюме, с непроницаемым лицом. Тина — в лёгком платье, с идеальной укладкой и той самой улыбкой, которая, казалось, была приклеена к её лицу навсегда. Какой-то деловой мужчина — грузный, с красным лицом и цепким взглядом. А рядом с ним...