Он замолчал, и в тишине стало слышно, как за окном ветер шевелит листву, как где-то далеко лает собака, как Кузьма, который всё это время сидел неподвижно, переводит взгляд с дедушки на Еву и обратно.

— Мы строили этот клуб вместе с вашей бабушкой, — сказал дедушка, и его голос стал тише, мягче, обращённым куда-то внутрь, в те годы, когда она была жива. — Она любила лошадей с детства. Когда мы поженились, она сказала: «Давай заведём свою лошадь». Я тогда рассмеялся, сказал, что мы не в том положении. А она… она взяла и купила Графа. Тогда он был жеребёнком, маленьким, смешным. Она привела его на верёвке, сказала: «Вот, теперь у нас есть лошадь. А будет и клуб».

Он улыбнулся, и в этой улыбке было столько тепла и столько боли, что у Евы защемило сердце.

— Мы строили этот клуб двадцать лет, — продолжал дедушка. — Каждый денник, каждый забор, каждый стог сена — всё это руками. Она сама красила стойла, сама чистила, сама объезжала лошадей, учила вашу маму сидеть в седле. Я стал тренером и зарабатывал награды благодаря ей. Ваша мама стала чемпионкой благодаря ей. А когда она заболела, последнее, что она сказала: «Смотри за клубом. Не отдавай никому. Это наша жизнь». И я… я не могу. Понимаешь? Я не могу.

Ева смотрела на него и чувствовала, как стыд поднимается из груди, заливает шею, щёки, уши. Как она могла? Как она могла предлагать ему продать то, что он строил всю жизнь? То, где росла их мама? То, что бабушка завещала беречь?

— Прости, дедушка, — сказала она тихо. — Я не должна была.

— Ты сказала правду, — дедушка покачал головой. — Я и сам знаю, что дела плохи. Но я буду бороться. За каждую лошадь, за каждый клочок земли. Пока я жив, Смирнов не получит этот участок.

— И я буду бороться, — сказала Ева, и в её голосе прозвучала та самая сталь, которую дедушка так ценил в ней. — Мы не отдадим клуб. Я обещаю.

Сёма, который всё это время сидел тише воды ниже травы, поднял голову.

— И я буду! — сказал он, и его голос звенел от решимости. — Я буду чистить денники, кормить лошадей, я всё буду делать! Мы не отдадим нашу землю!

Дедушка посмотрел на внуков, и что-то дрогнуло в его лице — что-то тёплое, живое, что Ева не видела уже много лет.

— Хорошо, — сказал он. — Значит, бороться. А сейчас давайте ужинать, пока картошка не остыла.

Они доели ужин почти молча, но это молчание было другим — не тяжёлым, не давящим, а каким-то спокойным, объединяющим. Кузьма убрал со стола, Сёма пошёл мыть посуду (по собственному желанию, что случалось редко), а Ева вышла на крыльцо.

Вечер был тёплым, по-настоящему летним. Небо над головой уже потемнело, но не до черноты — в нём ещё оставалась синева, густая, бархатистая, в которой одна за другой загорались первые звёзды. Пахло сеном, мятой и ещё чем-то сладким, неуловимым — может быть, ночными цветами, которые бабушка когда-то посадила у крыльца.

Ева стояла, опершись на перила, и смотрела в темноту. Мысли ворочались медленно, как тяжёлые камни. Смирнов. Глеб Смирнов. Вчерашний пожар. Его лицо, когда он узнал её. Его голос, когда он сказал: «Золотова?» Не насмешливо, не презрительно. Удивлённо. И… взволнованно? Или ей только показалось?

Она вспомнила, как он искал её в толпе. Как его взгляд метался по залу, по лицам, пока не нашёл её. И он помог ей выбраться.

— Глупости, — сказала она себе вслух. — Он просто не хотел, чтобы кто-то сгорел в его доме. Обычное человеческое беспокойство.

Но в груди всё равно было тесно. Не от страха, не от усталости. От чего-то другого, чему она не хотела давать имя.

Она сошла с крыльца и пошла к конюшне. Ноги сами привели её туда, где было темно, пахло сеном и лошадьми, где можно было побыть одной.

В конюшне горел тусклый ночник. Лошади спали стоя, лишь изредка переступая с ноги на ногу. Молния открыл один глаз, когда Ева подошла, и снова закрыл, признав в ней свою.

— Я сейчас, — тихо сказала она, проходя в дальний денник, где висело старое седло.

Через пять минут она уже вела Молнию под уздцы к выходу. Тяжеловоз шёл неспешно, с достоинством, как будто знал, что ночные прогулки — это особый ритуал, который не терпит суеты.

— Ну что, красавчик, — прошептала Ева, когда они вышли на поле за конюшней, — покатаемся?

Молния фыркнул, и Ева восприняла это как согласие.

Она вскочила в седло легко, без стремян — привычка с детства, когда дедушка учил её: «Настоящий наездник не зависит от железа». Молния под её тяжестью только вздохнул, расправил плечи и пошёл шагом, неторопливо, будто прогуливался.

Поле было огромным. Оно уходило к лесу, который чернел на горизонте, сливаясь с тёмным небом. Луна ещё не взошла, но звёзд было так много, что они освещали землю мягким, серебристым светом. Ева ехала, и Молния шёл ровно, мерно покачивая её в такт своим шагам.

— Ты знаешь, Молния, — сказала она, наклоняясь к лошадиной гриве, — я сегодня чуть не подвела дедушку. Предложила продать клуб. Глупая, да?

Молния мотнул головой, словно соглашаясь.

— Но я не подведу, — твёрдо сказала Ева. — Мы выстоим. Я сдам этот экзамен, найду ещё одну работу, если придётся, и буду помогать. Мы не отдадим клуб. Никому. Даже если этот Смирнов…

Она замолчала. В голове снова всплыл Глеб. Его наглая улыбка, его тёмные глаза, его голос: «Теперь мы идём на пересдачу вместе».

— Идиот, — сказала она вслух, и в этом слове было столько всего, что она не стала разбираться.

Молния ускорил шаг, будто чувствуя её настроение. Ева дала ему повод, и тяжёловоз перешёл на рысь, потом на лёгкий галоп. Ветер ударил в лицо, волосы разметались по плечам, и на секунду Ева почувствовала себя свободной. Свободной от всего: от долгов, от учёбы, от тревог, от этого дурацкого чувства, которое она не могла объяснить.

Они скакали по полю, и звёзды кружились над головой, и земля уходила из-под копыт, и Ева закрыла глаза, позволяя ветру унести всё лишнее.

Когда они вернулись к конюшне, луна уже поднялась над лесом — большая, круглая, золотистая. Ева спешилась, обняла Молнию за шею, прижалась щекой к его тёплой, пахнущей сеном гриве.

— Спасибо тебе, — прошептала она. — За то, что ты есть.

Моллия ткнулся мордой ей в плечо, требуя яблоко. Ева рассмеялась, достала из кармана припрятанное на такой случай яблоко и протянула ему.

— Вот, держи. Заслужил.

Она отвела его в денник, проверила, есть ли вода, поправила сено. Потом вышла из конюшни и села на скамейку у входа, глядя на луну.

В кармане завибрировал телефон. Ева достала его, посмотрела на экран. Ася прислала сообщение: «Привет, огненная женщина. Как дела после пожара, уже пришла в себя?»

Она ответила: «Да, всё хорошо». И замерла.

Палец сам нажал на список контактов, пролистал до буквы «С». Смирнов Глеб. Номер был у неё с тех пор, как они обменялись контактами в университете — для какого-то группового проекта. Она ни разу ему не звонила.

А сейчас она смотрела на этот номер и думала: может, написать? Извиниться за вчерашнее? Не за то, что ударила того парня — того она не жалела, — а за то, что убежала, не сказав ничего. За то, что оставила его там, разбираться с пожаром, в котором есть и её доля вины.

Палец завис над клавиатурой.

— Дура, — сказала она себе. — Ты что, собираешься ему писать? «Привет, извини, что устроила пожар на твоей вечеринке, давай дружить»? Идиотка.

Она убрала телефон в карман. Встала.

— Нет, Смирнов, — сказала она тихо, глядя на луну. — Ты не дождёшься. Я не стану благодарить тебя за спасение. И вообще… мне на тебя наплевать.

Она повернулась и пошла к дому, оставляя за спиной конюшню, поле, лунный свет и ту самую ленту, которую он оставил себе на память.

Но в груди всё равно было тесно.

И она знала, что это чувство не уйдёт, пока она не увидит его снова. На пересдаче. И это была так глупо, потому что она была уверена в том, что он даже не думал о ней. А если и думал, то явно винил её в испорченной вечеринке.

Самолёт коснулся взлётной полосы ровно в полдень, и Сергей Смирнов, не дожидаясь, когда стюардессы объявят посадку, уже расстёгивал ремень. Он ненавидел ждать. Ненавидел пустые разговоры, ненавидел, когда время тратилось на то, что не приносило результата. Три дня на Мальдивах — три дня, вырванные из графика, три дня, за которые в Москве накопилось столько дел, что голова шла кругом.