— А ещё, — Сёма понизил голос до таинственного шёпота, — а ещё я видел сегодня лису! Прямо в лесу, за конюшней! Рыжая, хвост пушистый, бежала по тропинке, а потом остановилась, посмотрела на меня и убежала!
— Лисы не бегают по тропинкам днём, — заметила Ева.
— А эта бегала! Может, она была волшебная.
— Скорее бешенная. Волшебные лисы бывают только в сказках.
— Это ты бешенная, — возмутился он, — А вдруг мы в сказке живём? — Сёма посмотрел на неё серьёзно, с той детской верой в чудеса, которая заставила Еву замолчать. — Вдруг всё вокруг — сказка, просто мы не замечаем? Вот ты, например. Ты каждое утро встаёшь, кормишь лошадей, работаешь, учишься. А вдруг на самом деле ты принцесса, которую заколдовали, и ты забыла?
— Тогда кто меня расколдует? — спросила Ева, чтобы поддержать игру.
— Ну, — Сёма задумался, — может, какой-нибудь принц. На белом коне.
— Принцы сейчас не на конях, а на машинах, — усмехнулась Ева.
— Тогда на машине. Приедет однажды на чёрном джипе, посмотрит на тебя и скажет: "Вот ты где!".
— И что дальше?
— А дальше — не знаю. Я ещё не придумал.
Они засмеялись, и этот смех был таким простым, домашним, что Ева на секунду забыла обо всём: о не сданном экзамене, о пожаре, о деньгах, которые так нужны, о том, что где-то там, в большой и чужой жизни, есть Глеб Смирнов, который видел её в неприлично коротких шортах и клетчатой рубашке.
В дверях скрипнуло. Ева подняла голову.
Дедушка стоял на пороге, снимая старую ковбойскую куртку. Он был хмур — не той привычной хмуростью человека, который всю жизнь работает с землёй и лошадьми, а какой-то другой, тяжёлой, будто он нёс на плечах груз, который не мог сбросить. Его седые волосы были растрёпаны ветром, лицо осунулось, а глаза, когда-то ярко-голубые, как у Евы и Сёмы, сейчас казались выцветшими, тусклыми.
— Дедушка! — Сёма вскочил первым. — Садись, мы тебе картошку оставили. И компот! Компот очень вкусный, Кузьма сделал!
— Спасибо, внучек, — голос дедушки звучал глухо, но он нашёл в себе силы улыбнуться внуку. — Сейчас, только руки помою.
Он вышел в сени, и Ева услышала, как журчит вода, как дедушка тяжело вздыхает, как скрипит старая половица.
— Дедушка сердитый, — шёпотом сказал Сёма, придвигаясь к Еве.
— Не сердитый, а уставший, — поправила она. — Не приставай к нему с вопросами, ладно?
Сёма кивнул, но было ясно, что его любопытство только разгорается.
Дедушка вернулся, сел за стол, и Кузьма молча поставил перед ним тарелку. Какое-то время все молчали — только вилки звякали о тарелки, да за окном стрекотали кузнечики, разгоняя вечернюю тишину.
— Ну, как вы тут? — спросил дедушка наконец. — Как дела, как лошади?
— Всё хорошо, — быстро сказала Ева. — Молния себя отлично чувствует, Вьюга оклемалась, хвост уже почти зажил. Кузьма сегодня новые тюки привёз, сено хорошее, прошлогоднее, но мягкое.
— Это хорошо, — кивнул дедушка, но в его голосе не было облегчения.
— А Ева не сдала экзамен! — выпалил Сёма, и его слова повисли в воздухе, как тяжелые камни.
Ева почувствовала, как кровь приливает к лицу.
— Сёма! — воскликнула она, поворачиваясь к брату.
— Что? — Сёма смотрел на неё с искренним недоумением. — Ты сама мне сказала! Ещё позавчера. Сказала: «Опоздала на экзамен, иду на пересдачу».
— Я сказала, и это был секрет! — Ева чувствовала, как краска заливает щёки. — Я же не рассказываю твои секреты!
— А я тебе их и не доверяю, — парировал Сёма с такой бесхитростной честностью, что Ева на секунду потеряла дар речи. — Все мои секреты знает только Кузя.
Он кивнул в сторону немого конюха, который спокойно ел картошку, делая вид, что не участвует в разговоре. Но Ева заметила, как дрогнули уголки его губ.
— Ева, — голос дедушки был спокойным, но в нём чувствовалась сталь. — Что значит «не сдала»? Ты же всегда была отличницей.
— Я опоздала, — честно ответила Ева. — Всего на пять минут. А профессор… Сказал, что для бюджетницы правила есть правила. Я сдаю пересдачу через несколько дней. Всё будет хорошо.
О скандале и перепалке со Смирновым она решила умолчать.
— Уверена? — Дедушка смотрел на неё, и в его взгляде было столько всего — и тревога, и гордость, и какая-то тяжёлая усталость, которая Еве не нравилась всё больше.
— Абсолютно. Я знаю материал, я отвечала билеты прямо там, на месте. Просто… забыла зачётку. Глупо, но уже неважно.
— Забыла зачётку, — повторил дедушка, и в его голосе послышалась улыбка — первая за этот вечер. — Это на тебя похоже. Вся в меня. Я в молодости тоже вечно что-нибудь забывал. Бабушка ругалась.
При упоминании бабушки за столом стало тише. Ева видела, как лицо дедушки меняется — становится мягче, уходит хмурость, появляется что-то далёкое, обращённое внутрь себя.
— А почему ты задержался? — спросила Ева, чтобы перевести разговор в более безопасное русло. — Думали, ты к ужину вернёшься.
Дедушка помолчал. Положил вилку, отодвинул тарелку.
— Опять встречался с этим Смирновым, — сказал он, и его голос стал жёстким, как натянутая струна. Он решил умолчать, что после встречи вновь ездил в следственный комитет по делу о пожаре, который произошёл несколько лет назад. Но всё снова оказалось безуспешным — его даже слушать не стали. Приняли заявление и в очередной раз сказали «Разберёмся». И это было гораздо хуже того клеща Смирнова, отчаянно вцепившегося в землю, принадлежащую Золотовым.
Еву передёрнуло. Слово «Смирнов» ударило по нервам, и в голове мгновенно вспыхнули картинки: огонь, ползущий по шторе, крики, бегство, такси, уносящее её прочь от особняка, и Глеб, стоящий в свете фар, с лицом, напряжённым от тревоги.
— Ева, ты чего? — спросил Сёма, заметив, как она вздрогнула.
— Ничего, — быстро ответила она. — Так что там со Смирновым?
— Этот Смирнов, — дедушка говорил медленно, с нажимом, будто каждое слово стоило ему усилий, — который всё охотится за нашим участком. Хочет построить на нём какую-то хрень. Отель, ресторан, конференц-зал — я уже не помню. Что-то для богатых, чтобы они приезжали и отдыхали.
— И что ты сказал? — спросила Ева, хотя знала ответ.
— А что я могу сказать? — дедушка усмехнулся горько. — Я послал его. В вежливой форме, но послал. Сказал, что земля не продаётся. Сказал, что клуб — это наша память, наше дело. — дедушка замолчал, сжал губы.
— Правильно, дедушка! — воскликнул Сёма, стукнув кулаком по столу. — Не отдавай им нашу землю!
— Успокойся, мелкий репей, — сказала Ева, потянув брата за рукав. — Не ори.
Но в душе она понимала дедушку. Понимала каждое его слово, каждую морщинку на его лице, когда он говорил о семье, о бабушке, о клубе, о памяти. И в то же время… в то же время она видела счета, которые пришли вчера. Видела пустые денники, где когда-то стояли десятки лошадей, а теперь только четыре. Видела, как тяжело дедушке каждый раз искать деньги на корм, на электричество, на воду.
— Дедушка, — сказала она осторожно, подбирая слова, — а может быть… может быть, нам действительно стоит подумать?
Дедушка посмотрел на неё. Его глаза, усталые, выцветшие, вдруг стали острыми, как лезвия.
— О чём подумать?
— О предложении Смирнова, — тихо сказала Ева. — Не о том, чтобы продать всё и уйти, а… может быть, найти компромисс. Сдать часть земли в аренду, или…
— Ева, — голос дедушки был спокоен, но в этом спокойствии было что-то такое, от чего Ева почувствовала себя маленькой девочкой, которая нашкодила. — Ты предлагаешь мне продать нашу память?
— Я не предлагаю продавать. Я предлагаю подумать. У нас почти нет денег, дедуль. Счета за полгода мы не оплатили. Корма хватит ещё на месяц, а потом…
— Потом что-нибудь придумаем, — отрезал дедушка. — Всегда что-нибудь придумывали.
— Но…
— Ева, — он поднял руку, останавливая её. — Я понимаю, ты хочешь как лучше. Ты видишь цифры, ты считаешь, ты волнуешься. Но этот клуб — это наша семья.
