Ева молчала. Смотрела на него, выгнув бровь, и в её взгляде было что-то, от чего его насмешка увяла, не успев расцвести.

— Какая же ты упрямая! — он раздражённо выдохнул, подошёл к её дверце, открыл и жестом пригласил её сесть.

Ева улыбнулась — гордо, победоносно — и скользнула на сиденье. Глеб захлопнул дверцу, обошёл машину, сел за руль.

— Как раз соберёшь вещи, чтобы перевезти их ко мне, — сказал он, заводя двигатель.

— И как я объясню это дедушке? — спросила Ева, пристёгиваясь.

— Придумаешь что-нибудь, — он выехал на дорогу, и его голос снова стал равнодушным, деловым. — Ты же все экзамены на «отлично» сдала. Так что и с этим справишься.

Он больше не говорил с ней той нежностью, которая возникла между ними у озера. Не смотрел так, будто видел в ней что-то большее, чем девчонку с фермы, которая согласилась на сделку. Может быть, той ночью ему всё показалось. Может быть, он всегда был таким — холодным, расчётливым, чужим.

— Хорошо, — ответила Ева, и джип тронулся, увозя их от ресторана, от Марго, от ссоры, от всего, что было между ними.

Она смотрела в окно, на проплывающие мимо дома, и думала о том, что это к лучшему. Она обещала себе не сближаться. И теперь, когда он снова стал самим собой — наглым, самоуверенным, недосягаемым, — ей будет легче. Это просто сделка. Выгодная сделка. Ничего больше.

Она повторила это про себя несколько раз, пока машина ехала по летней Москве, и почти поверила. Почти.

Дорога от ресторана до конного клуба тянулась сквозь летний вечер, который опускался на Москву медленно, нехотя, как тяжёлый бархатный занавес. Солнце уже скрылось за горизонтом, оставив после себя полосу багряного света, который постепенно угасал, сменяясь синевой. В машине было тихо — только двигатель ровно гудел, да из динамиков доносилась негромкая музыка, которую Глеб включил, чтобы заполнить паузы. Ева сидела, уставившись в окно, и её отражение в стекле было бледным, почти нереальным.

Она думала о том, что случилось в ресторане. О том, как смотрела на Марго, когда показывала ей кольцо. О том, как Глеб сказал «пошли, любимая» — и в его голосе не было игры. Или было? Она уже не понимала.

— Знаешь, — сказала она, нарушая тишину, — Марго теперь меня ненавидит.

— Марго многих ненавидит, — Глеб не отрывал глаз от дороги. — Это её естественное состояние.

— Она ненавидит меня из-за тебя. Это ты дал ей ложную надежду, когда флиртовал на вечеринке и возил по кафе. А потом она увидела нас рядом и напала на меня, а не на тебя. А это нечестно.

Глеб вздохнул — тяжело, устало, как человек, который уже сто раз слышал эту песню.

— Ты сегодня перестанешь о ней говорить? — спросил он, и в голосе его появились нотки раздражения. — Я скоро с ума сойду.

— Я просто сказала, — Ева отвернулась к окну. — Не ворчи.

— Я не ворчу, — он сжал руль, и его пальцы побелели. — Просто давай постараемся не ссориться и не вспоминать о бывших хотя бы оставшуюся часть вечера.

Она не ответила. Только кивнула, хотя он вряд ли это заметил. За окном проплывали знакомые места — поворот на шоссе, потом просёлочная дорога, потом старые берёзы, которые она знала с детства. И чем ближе был дом, тем спокойнее становилось у неё на душе.

Когда джип остановился у ворот, Глеб заглушил двигатель, и тишина накрыла их, как одеяло. Где-то вдалеке лаяла собака, в конюшне фыркнула лошадь, и эти звуки были такими родными, что Еве захотелось выйти из машины и просто стоять, слушая их, вдыхая запах сена и вечерней свежести.

— Я быстро, — сказала она, открывая дверцу.

— А ты так умеешь? — ответил Глеб, и в его голосе не было больше сарказма, чем вопроса.

Ева закатила глаза и вышла, захлопнув дверцу чуть сильнее, чем нужно. Вечерний воздух обнял её, прохладный, пахнущий травой и чем-то сладким — может быть, цветущей липой. Ева прошла к дому, открыла дверь, и внутри оказалось подозрительно тихо. Дедушка и Сёма, наверное, занимались своими делами. Решив, что это отличная возможность улизнуть незаметно, она поднялась в свою мансарду, включила лампу, и мягкий жёлтый свет залил комнату, в которой пахло деревом, старыми книгами и ею — чем-то неуловимым, что она называла «домом».

Она открыла шкаф и замерла. С чего начать? Что взять? Она никогда не собирала вещи, чтобы уехать из этого дома. Даже когда поступала в университет, она оставалась здесь, каждый день возвращаясь в эту комнату, на эту кровать, под это одеяло, которое помнило её детство.

Она достала небольшую коробку, которая стояла в углу, и начала складывать вещи. Пара топиков — тех, что полегче, которые не жалко. Пижама — мягкая, в мелкий цветочек, которую бабушка купила ей много лет назад, и она не могла с ней расстаться. Мягкие игрушки — маленького зайца, которого Сёма подарил ей на день рождения, и старого плюшевого мишку, с которым она спала, когда была совсем маленькой. Косметичка, резинки для волос, расчёска, блокнот, в котором она записывала свои мысли, и несколько книг, которые перечитывала по многу раз.

Она складывала вещи, и каждая из них что-то значила. Каждая была кусочком её жизни, которую она сейчас упаковывала в картонную коробку, чтобы отвезти в чужую квартиру, где её никто не ждал.

— Это просто сделка, — прошептала она, закрывая коробку. — Просто игра.

Она спустилась вниз, прижимая коробку к груди, и уже у самой двери столкнулась с дедушкой.

Он стоял в коридоре, в старой майке и домашних штанах, и его лицо в полумраке казалось вырезанным из дерева — морщинистым, жёстким, но глаза, голубые, как у неё, смотрели мягко.

— Ева, — сказал он, — ты куда это собралась?

— Дедушка, — она попыталась улыбнуться, и улыбка вышла кривой. — Я просто... мне нужно отвезти кое-что Асе. У неё в общаге все вещи в стирке, а ей срочно нужно во что-нибудь переодеться. Я быстро.

Ева вдруг вспомнила о кольце на безымянном пальце. Она совсем забыла его снять. Она быстро перехватила коробку так, чтобы дедушка ничего не заметил.

— Асе вдруг понадобился твой старый плюшевый мишка? — дедушка нахмурился и кивнул на коробку, из которой торчало медвежье ухо. — Прямо сейчас?

— Она в последнее время плохо спит, и я хочу её подбодрить, мишка будет охранять её, как когда-то в детстве меня, помнишь? — Ева говорила быстро, торопливо, боясь, что он заметит её дрожащий голос.

Дедушка смотрел на неё, и в его взгляде было что-то, от чего Еве захотелось бросить коробку, бросить всё и остаться. Спрятаться в его объятиях, как в детстве, и сказать: «Дедушка, я запуталась. Я не знаю, что делаю. Помоги мне». Но она не могла. Не сейчас. Не тогда, когда она делала всё это ради него и Сёмы. Ради конного клуба.

— А почему у ворот стоит джип Смирнова? — спросил дедушка, кивая в сторону окна.

— Он просто согласился меня подвезти, потому что ему как раз по пути, — выпалила Ева, чувствуя, как краска заливает щёки. — Ладно, дедуль, мне пора. Я скоро буду!

Она выскочила за дверь, не дожидаясь ответа, и услышала, как дедушка вздохнул. Тяжело, устало, как вздыхают люди, которые знают больше, чем говорят.

Она почти бежала к машине, прижимая коробку к груди, и когда открыла дверцу, слова вырвались сами, горячие, неосторожные:

— Я ещё никогда не обманывала дедушку так много, как сегодня, и всё из-за тебя!

Глеб повернул голову, чтобы ответить, но с заднего сиденья раздался любопытный голос:

— Из-за него? Почему?

Ева вскрикнула. Коробка чуть не выпала из рук, и она обернулась так резко, что волосы хлестнули её по лицу.

Сёма сидел на заднем сиденье, и смотрел на неё с видом человека, который только что выиграл в лотерею. Его светлые волосы были растрёпаны, глаза блестели, а на губах играла та самая улыбка, которая означала, что сейчас начнутся вопросы.

— Что ты здесь забыл, мелкий репей? — выдохнула Ева, забираясь в машину и с силой захлопывая дверцу.

— Болтаю с моим новым другом, колючка! — Сёма перегнулся через спинку переднего сиденья и заглянул в коробку. — Ого, а это что?