Глеб держал её за талию, она положила руки ему на плечи, и они кружились в медленном танце, глядя друг другу в глаза. Свечи отражались в её изумрудных серьгах, в её глазах, в её улыбке, и он не мог отвести взгляд.

— Я не верю, что я смогла уговорить их, — сказала она, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Теперь они знают, что наш клуб не умирает. Что на его месте не обязательно строить отель. Что можно оставить всё, как есть.

— Ты их очаровала, — ответил он. — Ты всех очаровываешь.

— Осталось только убедить в том же самом твоего отца, — она вздохнула.

— Это я возьму на себя, — он сжал её руку. — Я же обещал.

Она смотрела на него, и в её глазах было что-то, чего он раньше не видел. Благодарность? Нежность? Он не знал. Но это что-то заставило его сердце биться чаще.

— Спасибо тебе, — сказал он, и это слово вырвалось само, без его ведома.

— За что? — удивилась она.

— За то, что изменила мою жизнь, — ответил он, и в его голосе не было привычной наглости, только искренность.

Ева молчала. Она смотрела на него, и в её глазах отражался свет свечей, и она была такой красивой, такой недосягаемой, что он забыл, как дышать.

Музыка закончилась, но они не отпускали друг друга. Стояли, сжимая руки, глядя в глаза, и время для них остановилось.

— Горько! — крикнул кто-то из гостей.

Ева засмущалась, её щёки залились краской, и она прошептала, почти не размыкая губ:

— Нет. Не смей.

— Иначе нам никто не поверит, — так же тихо ответил он, и в его глазах плясали чертики.

Он наклонился. Она не отстранилась. Её ресницы дрогнули, и она закрыла глаза.

Их губы встретились.

Поцелуй был нежным, почти невесомым, но в нём было столько всего, что нельзя было выразить словами. Благодарность. Страх. Надежда. И что-то ещё, чему они оба не давали имени.

Где-то зааплодировали. Тина, стоявшая в стороне, вытирала слезу.

— Какая милая пара, — сказала она.

— Да, — ответил Сергей, и его голос был спокойным, но в нём слышалось что-то, чего Тина не могла понять. — Очень.

Он смотрел на сына и на девушку, которая только что влезла в его дела, перетянула инвесторов на свою сторону и заставила его старшего сына, всегда такого правильного, выступить против него. Эта бойкая девчонка сначала вызывала в нём интерес, потом что-то похожее на уважение, но сегодня она начала вызывать раздражение. И то, как Глеб ей потакал, тоже ему не нравилось.

Но он молчал. Только сжал бокал так, что побелели костяшки.

--

После танца Ева стала другой. Она улыбалась, разговаривала с гостями, благодарила за комплименты, но Глеб чувствовал — что-то изменилось. Она избегала его взгляда. Когда он пытался подойти, она находила себе занятие — то с кем-то заговаривала, то поправляла платье, то пила вино.

— Ева, — позвал он, когда она в очередной раз попыталась скрыться.

— Мне нужно на воздух, — сказала она, не глядя на него. — Здесь душно.

И выбежала из ресторана, как Золушка, которая боялась, что часы пробьют полночь. Глеб закрыл глаза. Ей нужно на воздух. Здесь душно. Прямо здесь. На открытой террасе, где они стояли.

Она отошла подальше, в тень, скрываясь от фонарей. Здесь пахло ночной свежестью и мокрой травой, и тишина была такой густой, что можно было разрезать ножом. Она прислонилась к стволу старого дуба, закрыла глаза и попыталась успокоиться.

Поцелуй. Она думала о нём. О том, как его губы коснулись её губ, как его рука сжала её талию, как он смотрел на неё перед тем, как наклониться. Это было не понарошку. Она знала. И это пугало её больше, чем любой пожар.

— Зачем тебе этот Смирнов, когда есть я? Тем более, он весь сияет рядом с этой девчонкой с фермы, — послышался знакомый голос где-то совсем рядом.

— Заткнись и поцелуй меня.

Ева открыла глаза, повернулась на звук и замерла.

В кустах, в нескольких шагах от неё, стояли Марго и Валера. Они только что оторвались друг от друга, и их лица были растерянными, испуганными. Марго поправляла платье, Валера — волосы.

— Если ты кому-то расскажешь, — сказала Марго, подойдя так близко, что Ева почувствовала запах её сладких духов. Её голос был злым, почти шипящим. Она была, словно зверь, зажатый в углу, — я тебя убью.

— Я никому не скажу, — сказала она, и её голос был спокойным. — Мне это не нужно.

Марго смотрела на неё, и в её глазах было что-то, чего Ева раньше не видела. Страх? Стыд? Она не знала.

— Умная девочка с фермы, — прошипела Марго, развернулась и ушла, высоко подняв голову. Валера, потоптавшись, побрёл за ней.

Ева осталась одна. Она смотрела им вслед и думала о том, как странно устроен этот мир. Как люди играют роли — богатых, счастливых, успешных — а на самом деле прячутся в кустах и целуются с теми, с кем не должны.

Она вернулась в ресторан, но Глеба не искала. Вечер закончился, гости разъезжались, и она, попрощавшись с Тиной, пошла в шале.

--

Она вошла, не глядя на него, и сразу начала расстёгивать колье.

— Ты сам застелишь диван, ладно? — сказала она, и её голос был ровным, почти равнодушным.

Глеб, который стоял у окна, повернулся к ней. Он смотрел на неё — на её руки, дрожащие, когда она пыталась расстегнуть застёжку, на её лицо, которое было бледным в свете ночника, на её глаза, которые избегали его взгляда.

— Без проблем, — ответил он, и в его голосе слышалась та же ровная, ничего не значащая интонация.

Она скрылась в ванной, и он слышал, как она возится там, как льётся вода, как звенят украшения, которые она снимала. Потом тишина. Потом она вышла — в пижаме, с распущенными волосами, с лицом, которое ничего не выражало.

— Спокойной ночи, — сказала она, проходя мимо него к кровати.

— Спокойной ночи, — ответил он, глядя, как она забирается под одеяло и поворачивается к стене.

Он достал из шкафа плед, бросил на диван, снял пиджак, переоделся в футболку и спортивные штаны. Лёг, укрылся, и долго смотрел в потолок, слушая её дыхание. Ровное, спокойное. Или делающее вид, что оно ровное и спокойное.

— Ева, — позвал он тихо.

Она не ответила.

— Ева, — повторил он, чуть громче.

— Что? — её голос был глухим.

Он хотел многое сказать, но не знал как. В конце концов, он понял, что не нужно на неё давить. Она должна подумать. Сама.

— Ничего, — он выдохнул. — Спокойной ночи.

Она не ответила.

Глеб лежал на диване, смотрел в потолок и думал о том, как поцеловал её. О том, как она пахла — лавандой, чем-то сладким, неуловимым. О том, как её губы были мягкими, тёплыми, и как она на секунду, на одно короткое мгновение, ответила на поцелуй. А потом убежала. Спряталась. Сделала вид, что ничего не случилось.

Он закрыл глаза. Завтра будет новый день. Новые испытания. Новые игры. Но сейчас, в этой тишине, в этом маленьком шале, где они лежали в нескольких метрах друг от друга, было что-то настоящее. Что-то, что он не хотел отпускать.

Он повернулся на бок, уставился в стену и долго не мог уснуть. Ева тоже не спала. Она смотрела в окно, на звёзды, которые мерцали в ночном небе, и думала о том, что поцелуй был не понарошку. И это было страшно.

И сладко.

И неправильно.

И правильно.

И она не знала, что с этим делать.

Утро началось с тишины. Не той спокойной, умиротворённой тишины, которая бывает в лесу после дождя, а той напряжённой, звенящей, которая возникает между двумя людьми, которые сказали слишком много или слишком мало. Ева проснулась рано, когда за окном ещё только серело, и долго лежала, глядя в потолок, слушая, как за стенкой, на диване, дышит Глеб. Ровно, глубоко — он спал. Или делал вид, что спит.

Она тихо встала, прошла в ванную, приняла прохладный душ и подошла к раковине, глядя на своё отражение в зеркале. Под глазами залегли тени, губы были сжаты в тонкую линию, и в этом лице, бледном, осунувшемся, она с трудом узнавала себя. Вчерашний вечер. Танец. Поцелуй. Его слова: «Ты изменила мою жизнь». И её побег, когда она сделала вид, что ничего не случилось.