Она вернулась в комнату, переоделась в лёгкое голубое платье и вышла в гостиную. Глеб уже не спал — сидел на диване, накинув на плечи плед, и смотрел в окно. Увидев её, он кивнул, ничего не сказав. Она тоже промолчала.
В дверь постучали. Ева открыла — это был завтрак. Поднос, накрытый белой салфеткой, две тарелки, кофе, сок, и тот самый запах жареного бекона, от которого у неё всегда сводило желудок. Но сегодня аппетита не было и без этого. Она поставила поднос на стол, дождалась, пока Глеб скроется в ванной, и быстро, как вор, переложила бекон и сосиски из своей тарелки в его. Себе оставила только яичницу.
Глеб вышел — в джинсах и футболке, с мокрыми после душа волосами. Он взглянул на тарелки, и его бровь поползла вверх.
— Что это? — спросил он, и в его голосе слышалось удивление, смешанное с лёгкой усмешкой.
— Завтрак, — ответила Ева, не глядя на него.
Она села за стол, взяла вилку, начала есть. Он сел напротив. Молча. Только звон вилок нарушал тишину.
— Какие планы на сегодня? — спросил он, когда больше не мог выдерживать тишину, и его голос был ровным, почти деловым.
— Твоя мама позвала меня в спа, — Ева подняла глаза, но смотрела куда-то мимо него, в окно. — А ты что будешь делать?
— Сходим куда-нибудь с Валерой, — он отодвинул пустую тарелку.
Ева вспомнила вчерашний вечер. Кусты. Марго и Валеру, целующихся с таким отчаянием, будто это был их последний день. Ей стало не по себе. Аппетит, которого и так было мало, пропал окончательно.
— Отлично, — она встала, унося свою тарелку в раковину. — Тогда я пойду, увидимся вечером.
— Стой, Ева, — он тоже встал, и его голос стал тише. — Давай нормально поговорим.
— О чём? — она замерла, но не обернулась.
— О том, что было вчера.
— А что было вчера? — она повернулась, и её лицо было спокойным, почти равнодушным.
— Мы целовались, — он смотрел на неё, и в его глазах было что-то, чего она боялась увидеть. — И было бы неплохо это обсудить.
— Это была просто игра, — перебила она, и её голос зазвенел, как натянутая струна. — Для всех мы помолвлены. Гости просили нас поцеловаться. И мы это сделали. Ничего больше. У нас с тобой сделка, помнишь? И вчера я на маленький шаг приблизилась к тому, чтобы выполнить главное условие: спасти свой клуб. И это всё, что мне нужно.
Она врала. Она знала, что врёт. И он знал. Но она не могла остановиться, потому что если бы сказала правду — если бы призналась, что этот поцелуй значил для неё больше, чем сделка, больше, чем клуб, больше, чем все слова на свете, — то рухнуло бы всё. Та стена, которую она строила годами. Та защита, которая помогала ей не чувствовать, не привязываться, не бояться потерять.
— Всего лишь сделка? — он усмехнулся, но усмешка вышла кривой. — Хочешь сказать, что для тебя всё это ничего не значит?
Она молчала. Внутри неё всё кипело — слова, которые она не могла произнести, чувства, которые она не умела называть. Почему он начал этот разговор? Почему сам не скажет прямо? Чего ждёт от неё? Она смотрела на него, и в её глазах была такая буря, что он, кажется, отступил на шаг.
— Что ты от меня хочешь, Глеб? — выдохнула она, и голос её дрожал. — Мы не должны сближаться. Максимум через месяц всё это закончится. А может, и раньше. Надеюсь, что раньше, потому что мне надоело играть. Я больше не могу. Мне сложно, потому что я...
— Что, ты? — спросил он, глядя ей в глаза, — что-то чувствуешь ко мне?
Он подошёл к ней ближе. Она замолчала. Слова застряли в горле, тяжёлые, как камни.
— Просто признайся, Ева, — сказал он, когда был уже совсем близко. Она смотрела в его карие глаза, которые казались совсем тёмными и, кажется, забыла, как дышать. Когда его губы почти коснулись её, она заставила произнести себя то, что совсем не хотела:
— Я ничего к тебе не чувствую, Смирнов.
Он выдохнул ей в губы нечто похожее, на усмешку, чтобы скрыть удар от того, как сильно ранили его эти слова. Почему она была такой упрямой? Это раздражало и манило одновременно.
Ничего.
Это даже хуже, чем ненависть. Это... ничего.
— Мне пора, твоя мама ждёт, — сказала Ева, разворачиваясь и направляясь к выходу.
— Удачно посидеть с моей мамой! — крикнул он ей вслед, и в его голосе было столько горечи, что ей захотелось вернуться.
— Хорошо поразвлекаться с Валерой! — крикнула она в ответ и хлопнула дверью.
Она стояла на крыльце, прислонившись к косяку, и чувствовала, как дрожат руки. В груди колотилось что-то большое, горячее, невыносимое. Она зажмурилась, сделала глубокий вдох, выдох. Потом ещё один. И пошла.
--
Спа-салон на территории турбазы оказался огромным — с бассейном, джакузи, хаммамом и несколькими кабинетами для массажа. Ева вошла в холл, где пахло эвкалиптом и лавандой, и увидев улыбчивую девушку на рессепшн, подошла к ней.
— Здравствуйте, Тина Смирнова должна была предупредить, я...
— Вы — Ева? — девушка отложила журнал, который листала и встала. — Тина уже ждёт вас в массажном кабинете. Давайте я вас провожу.
— Нет, спасибо, — Ева улыбнулась, и улыбка вышла почти настоящей. — Я найду.
— Тогда прямо и налево, — с улыбкой произнесла девушка, — Переодеться можно здесь, — она кивнула на дверь в конце коридора.
Ева кивнулась и направилась туда. Переоделась, затем пошла по направлению в массажный кабинет, но неоднозначные вздохи заставили её остановиться. Из помещения доносились довольные, почти неприличные вздохи.
— Да, как же хорошо, — послышался голос Тины. — Эдик, не останавливайся!
Ева нахмурилась. После вчерашнего инцидента в кустах, все вокруг теперь казались ей подозрительными. В голове промелькнула мысль — может, развернуться и уйти? Очередной протяжный вздох убедил её в этом окончательно, и Ева уже развернулась, но случайно задела плечом стоящую позади статуэтку. Она опасно качнулась и почти полетела вниз, но Ева успела остановить её в последний момент. Но шум привлёк внимание. Звуки в кабинете прекратились на пару секунд.
— Ева, это ты? — вновь послышался голос Тины.
Ева закрыла глаза. Чёрт. Незаметно сбежать не получилось.
— Я чувствую твой парфюм, милая. Заходи скорее.
Ева поняла, что деваться ей некуда, и осторожно шагнула в кабинет. То, что она там увидела, оказалось гораздо приличнее чем то, что успело нарисовать её больное воображение. В углу стоял молодой человек в белом халате — массажист, который раскладывал на специальной подставке тёмные, отполированные камни. Второй массажист уже разминал спину Тины.
— Боже, как это расслабляет! — Тина махнула рукой в сторону второго кресла. — Ева, ложись скорее. Наконец-то ты пришла.
Ева легла, закрыла глаза, и тёплые камни, скользящие по спине, начали своё дело. Напряжение, которое держало её всё утро, понемногу отпускало.
— Ну, рассказывай, — Тина повернула голову, и её глаза блестели. — Как вам с Глебом живётся? Он тебя не обижает?
— Конечно нет, — Ева почувствовала, как щёки заливает краска. — Он... он хороший.
— Хороший, — повторила Тина, и в её голосе было что-то мечтательное. — Он всегда был хорошим. Просто иногда забывал об этом. А ты напоминаешь. Я видела твои игрушки в его съемной квартире. Господи, Ева, это так мило! Раньше там никогда не было так уютно, как с твоим появлением, — засмеялась Тина.
— Я... старалась, — ответила Ева.
Она замолчала, и какое-то время они лежали в тишине, слушая, как шуршат камни, как тихо играет музыка, как дышит массажист, который, кажется, вообще не издавал ни звука.
— Тина, — сказала Ева, — а вы раньше не снимались в кино? Ваше лицо кажется мне знакомым.
Тина открыла глаза. На секунду в них мелькнуло что-то — удивление, грусть, воспоминание.
— Снималась, — сказала она, и её голос стал тише. — Очень давно.
— В каком?
— В сериале про оперную певицу. Ты, наверное, не смотрела, он старый.
— «Голос в темноте»? — Ева приподнялась на локтях, и её глаза загорелись. — Это мой любимый сериал! Мы в детстве смотрели его с бабушкой каждый вечер! — она всмотрелась в знакомые с детства черты лица Тины, и прикрыла рот ладонью, словно осознавая, — Боже, как я раньше не узнала? Это же правда вы! Я была вашей фанаткой, было так жаль, что сериал резко прервали...
