А потом она увидела его.

Чёрный джип остановился у ворот, и из него вышел Глеб. Он был бледнее обычного, осунувшийся, с тёмными кругами под глазами, и его одежда была мятой, будто он не спал несколько ночей подряд.

Он увидел её. Остановился. Сделал шаг. Ещё один.

Ева не двинулась с места. Смотрела, как он приближается, и внутри неё поднималась волна — ярости, боли, обиды.

— Зачем ты приехал? — спросила она, и её голос был холодным, как лёд.

— Узнал про дедушку, — ответил он, и его голос сорвался. — Ева, я... мне жаль.

— Тебе жаль? — она усмехнулась, и в этой усмешке было столько горечи, что он отступил на шаг. — Тебе жаль? Ты обманул его, Глеб. Ты заставил его подписать бумаги, которые продали нашу землю. Ты сделал это. Ты!

Она замахнулась и ударила его по лицу. Со всей силы, как могла. Он даже не уклонился. Стоял, опустив голову, и по его щеке потекла кровь.

— Я ненавижу тебя, — сказала она, и слёзы наконец потекли по её щекам. — Я ненавижу тебя и всю твою семью. Вы разрушили нашу жизнь. Вы отняли у нас дом. Вы...

Она не могла говорить. Слова застревали в горле, и она стояла перед ним, маленькая, сломленная, и плакала.

— Это был твой план с самого начала? — спросила она, и её голос дрожал. — Всё это — сделка, помолвка, любовь... это всё была ложь? Ты использовал меня, чтобы получить землю?

Глеб смотрел на неё. В его глазах стояли слёзы, и он знал, что может сказать правду. Может рассказать про отца, про угрозы, про пожар, про то, что он пытался спасти всех, но всё пошло не так. Но он посмотрел в её глаза и понял, что правда не облегчит её боль. Правда сделает только хуже.

— Да, — сказал он, и это слово прозвучало как приговор. — Это был мой план.

Ева замерла. Она смотрела на него, и в её глазах угасала последняя надежда.

— Ты лжёшь, — прошептала она.

— Нет, — он покачал головой. — Это правда. Я не достоин тебя, Ева. Я никогда не был достоин. Прости.

Она медленно, как во сне, сняла с пальца кольцо. То самое, помолвочное, которое носила даже тогда, когда дедушка был рядом. То, которое стало символом их любви. И швырнула его ему в лицо.

— Я не хочу тебя больше видеть, — сказала она, и её голос был ровным, как стекло. — Ты — ошибка. Худшая ошибка, которую я совершила.

Она развернулась и пошла к больнице, оставляя его одного под звёздами. Он стоял, сжимая в кулаке кольцо, и смотрел, как она уходит. Её фигура становилась всё меньше, пока не скрылась за дверью.

Он смотрел ей вслед, зная, что потерял её навсегда. И знал, что заслужил это.

--

Дверь больницы закрылась за ней с глухим, давящим звуком. Коридор был пуст. Длинный, выложенный бледно-зелёной плиткой, с люминесцентными лампами под потолком, которые гудели монотонно, раздражающе, как рой невидимых насекомых. Воздух пах карболкой, хлоркой и чем-то ещё — лекарствами, страхом, бессонницей. Ева сделала несколько шагов, и ноги её подкосились.

Она опустилась на пол, прислонившись спиной к холодной стене. Плитка была ледяной даже сквозь джинсы, но она не чувствовала холода. Не чувствовала ничего, кроме пустоты, которая разрасталась внутри, заполняя каждую клеточку, каждую вену, каждое воспоминание.

Ева обхватила колени руками, прижалась лбом к коленям и закрыла глаза. В ушах всё ещё звучал его голос. «Да. Это был мой план». Просто. Без запинки. Будто он ждал этого вопроса всю жизнь. Будто ему не терпелось выплюнуть эту правду, чтобы наконец освободиться от неё. Оставить её с ней — одну.

Где-то далеко, в конце коридора, пикнул кардиомонитор. Звук чужого сердца, которое ещё билось. Которое ещё боролось.

Слёзы пришли не сразу. Сначала была только сухая, выжигающая изнутри боль, как будто кто-то вонзил ей в грудь раскалённую спицу. Она сидела, смотрела в пустоту, и глаза её были сухими, огромными, как у человека, который перестал верить. А потом что-то треснуло. Где-то глубоко, там, где она хранила надежду.

Первая слеза скатилась по щеке медленно, неуверенно, будто пробуя дорогу. За ней вторая, третья — и вот уже поток, горячий, солёный, неудержимый, хлынул из глаз, заливая лицо, стекая по шее, падая на джинсы, на плитку, на руки, которые она сжимала в кулаки.

Ева зарыдала, прикрывая рот ладонью. Так, как плачут дети, когда у них отнимают самое дорогое. Звук её рыданий отражался от стен, умножался, возвращался к ней искажённым эхом. Она плакала о дедушке, который лежал там, за дверью, подключённый к аппаратам, и врачи не знали, выживет ли он. Плакала о Сёме, который спал на жёстком стуле, поджав ноги, и которому она не могла объяснить, почему их мир рухнул. Плакала о лошадях, которых нужно было куда-то девать, о доме, который больше не был их домом, о земле, которую она любила каждым корнем каждой травинки.

И она плакала о нём. О Глебе. О том, как он смотрел на неё в последний раз — с такой болью, что она едва не бросилась к нему. О том, как он взял на себя вину, которой, возможно, не заслуживал. Она не знала правды. Не знала, что заставило его это сделать. Но знала одно: её сердце разбито. И склеить его не удастся уже никогда.

КОНЕЦ ПЕРВОЙ ЧАСТИ.