— А, это... — Ева осмотрела себя, и её щёки залились краской. — Неважно. Долго объяснять. Антон, ты можешь сказать своим родителям, что мы пропустим ужин? У нас тут просто... форс-мажор.

— Я вижу, — Антон усмехнулся, и его взгляд скользнул куда-то за её спину, где в душевой кабине, за закрытой дверью, всё ещё стоял Глеб. — Помощь нужна?

— Нет, у нас всё в порядке, — ответила Ева, и её голос был ровным, хотя внутри всё кипело.

— Ева, — Антон наклонился к ней, и его голос стал тише, почти конфиденциальным, — я видел, как Глеб и Валера сидели в баре. Подозреваю, что они напились в стельку. Так что я понимаю, что ты пыталась сделать.

Он окинул её мокрую одежду долгим взглядом, и в этом взгляде было что-то, от чего Еве стало не по себе, и она невольно прикрылась.

— И это даже не удивительно, — продолжал Антон. — Мой брат никогда не был серьёзным. Он даже пару дней с родителями не смог выдержать, чтобы не натворить что-нибудь. Он всегда был безответственным.

— Они просто отдохнули, — сказала Ева, и её голос стал твёрже. — Это нормально. Разве мы здесь только для того, чтобы ходить на светские приёмы и фальшиво улыбаться? Глеб имеет право расслабиться, ты так не думаешь?

— Да, только вот он делает это слишком часто, — усмехнулся Антон. — Я всего лишь предупреждаю тебя, Ева. Просто, — он наклонился к ней и Ева невольно отстранилась, — такой девушке, как ты, нужен серьёзный мужчина.

Ева открыла рот, чтобы ответить, но в этот момент вода в душе снова выключилась. Из ванной вышел Глеб — мокрый, в прилипшей к телу футболке, с волосами, которые падали на лоб. Его глаза, всё ещё пьяные, но уже более осмысленные, уставились на Антона, на то, как близко тот стоял к Еве, на его лицо, которое было слишком заинтересованным. Его взгляд помутнел от злости.

— Что ты здесь забыл? — спросил Глеб, и его голос был низким, почти рычащим.

— Пришёл позвать вас на ужин, — Антон пожал плечами, и его улыбка стала шире. — И... немного поболтал с твоей невестой.

— Отвали от неё, — Глеб оказался рядом с Евой в два шага, и закрыл её своей спиной, будто защищая, закрывая от брата. — Ты меня понял?

— Не кипятись ты, — Антон поднял руки в примирительном жесте, но в его глазах плясали чертики.

— Проваливай, — голос Глеба стал ещё тише, ещё опаснее. — Передай родителям, что мы не придём на ужин. И держись от неё подальше. Тебе ясно?

— Глеб, — Ева аккуратно дотронулась до его руки и почувствовала, как сильно он напряжён, как каждая мышца его тела была готова к броску. — Мы просто поговорили.

— Всё нормально, Ева, — Антон улыбнулся, и его улыбка была спокойной, почти снисходительной. — Мой брат бывает... вспыльчивым. Но мне уже правда пора. Скажу отцу, что вы заняты.

Он развернулся и ушёл, оставив после себя запах дорогого парфюма и чувство тревоги. Глеб проводил его взглядом, и в этом взгляде было столько злости, что Ева сделала шаг назад.

— Не разговаривай с ним, — сказал он, когда дверь за братом закрылась. Его голос был жёстким, почти приказным. — Никогда.

— Почему? — она смотрела на него, не понимая. — Да что с тобой такое? Какая кошка между вами пробежала? Я не могу просто игнорировать твоего брата. Вчера он поддержал меня перед твоим отцом.

— Ева! — он зарычал, и она застыла, испуганно глядя на него. — Не будь такой наивной и упрямой! Можешь хоть раз не спорить и просто послушать меня? Я попросил тебя не общаться с ним. Это что, так сложно? Он не тот, кем кажется, и ты не должна с ним говорить, смотреть на него, слушать его. Тебе ясно?

Она смотрела на него — на его лицо, искажённое злостью, на его глаза, которые горели каким-то диким, незнакомым огнём. И не узнавала его. Того Глеба, который помогал ей чистить денники, который смеялся, когда Молния лягнул его в навоз, который смотрел на неё в лесу так, будто она была единственным человеком на земле.

— Ясно, — сказала она, и её голос был холодным, как вода, в которой они только что стояли. — Спокойной ночи.

Она ушла в комнату и закрыла за собой дверь.

Глеб остался один. Он стоял в коридоре, мокрый, злой, пьяный, и чувствовал, как внутри него всё рушится. Он не хотел на неё кричать. Не хотел её пугать. Но она не понимала. Она не знала, что Антон делал с девушками, которые ему нравились. Что он считал себя вправе брать всё, что хотел, не спрашивая разрешения. Что он никогда не проигрывал. И что он уже смотрел на Еву так, как смотрел на тех, кого хотел заполучить.

— Чёрт, — прошептал он, ударив кулаком в стену. — Чёрт!

Он прислонился лбом к холодной стене и закрыл глаза. В голове шумело, в груди ныло, и он не знал, как исправить то, что только что натворил. Она была права. Она не должна слушать его приказы. Она не его собственность. Она — Ева Золотова, которая никому не подчиняется, которая всегда делает по-своему, которая... которая стала для него всем.

Он открыл глаза, посмотрел на закрытую дверь, за которой она была — обиженная, злая, но всё равно самая красивая девушка на свете. И понял, что боится. Боится, что однажды он сделает ей больно и она уйдёт. И не вернётся.

— Прости, — прошептал он, но дверь не открылась.

Где-то за окном запела ночная птица, и этот звук был таким одиноким, таким печальным, что Глеб, который никогда не испытывал подобного, почувствовал, как к горлу подступает ком.

Он выключил свет, лёг на диван, укрылся пледом и долго смотрел в потолок, слушая, как за стенкой, в спальне, Ева тоже не спит. И не знал, что сказать.

Только чувствовал, как между ними снова выросла стена. Та самая, которую они так старательно рушили последние дни. И виноват в этом был только он.

Утро после ссоры было серым. Небо над турбазой затянуло низкими облаками, которые обещали дождь, но никак не решались его пролить. Воздух был тяжёлым, влажным, и даже птицы, обычно такие звонкие, сегодня молчали. Завтрак в ресторане должен был начаться в десять, но Ева знала, что не сможет есть. Она сидела на краю дивана, в джинсах и укороченном лонгсливе, и смотрела в окно, не видя ничего.

Глеб вышел из ванной — свежий, в чистой футболке, но с кругами под глазами. Он взглянул на неё, хотел что-то сказать, но она уже поднялась и направилась к выходу.

— Пойдём, — сказала она, не глядя на него. — Опоздаем.

Ресторан был почти пуст. За столиком у окна сидели Сергей и Тина — он с рабочим телефоном, она с чашкой кофе. Увидев их, Тина улыбнулась, но улыбка её погасла, когда она заметила, как напряжены Ева и Глеб. Они сели напротив, и официант, будто чувствуя неловкость, быстро принёс завтрак.

— Ну, как вам турбаза? — спросил Сергей, откладывая телефон экраном вниз. Его голос был спокойным, почти дружелюбным.

— Прекрасное место, — ответила Ева, и её голос прозвучал ровно, хотя внутри царил хаос. — Очень красиво.

— Я способен превратить обычный кусок земли во что-то стоящее, — Сергей смотрел на неё, и в его глазах было что-то, от чего Еве захотелось встать и уйти. — Как жаль, что не все это понимают.

Глеб закатил глаза.

— Пап, хватит уже, — сказал он, и его голос был резким.

— Я понимаю, к чему вы клоните, — Ева положила вилку, и её голос стал твёрже. — Но конный клуб — это не просто «кусок земли». Почему вы вообще ухватились именно за нашу землю? Не нашли другой свободный участок, который можно выкупить, не третируя его владельцев?

Вопрос вышел резче, чем она хотела. Она сама это поняла, но было поздно. Сергей рассмеялся — негромко, почти ласково, но в этом смехе было что-то хищное.

— Ты так похожа на своего деда, — сказал он. — Такая же упрямая, гордая, и глупая.

— Ты перегибаешь, — Глеб сжал скулы.

— Нет, пусть скажет всё, что думает, — отрезала Ева, и её взгляд, полный вызова, был обращён Сергею.

Он помолчал, и его лицо стало серьёзным. Ева чувствовала, как Глеб напрягся рядом, как его рука под столом сжалась в кулак.

— Ты — невеста моего сына, и я стараюсь подбирать выражения. Но раз уж ты сама начала лезть вмой бизнес, Ева, — продолжал Сергей, и его голос стал тише, с нотками плохо скрываемой угрозы, — я дам тебе совет. Поговори со своим дедом и убеди его продать землю, пока я предлагаю выгодные условия. По-родственному. Ведь потом, когда вы окончательно обанкротитесь и опозоритесь перед инвесторами на ярмарке, я заберу её за бесценок. И знаешь, что самое интересное, девочка? Ты сама это понимаешь. Но продолжаешь поддерживать глупый героизм своего деда. Возможно, когда-то он и был заслуженным тренером по конному спорту, уважаемым человеком старой советской закалки, но сейчас — он всего лишь жалкий, гордый старик, цепляющийся за прошлое, в попытках искупить вину за смерть своей дочери.