— Она боится, — говорил Валера, глядя в свой стакан. — Боится, что отец узнает. Что друзья узнают. Что все узнают. А я... я устал прятаться.

— Тогда не прячься, — пожал плечами Глеб.

— Легко тебе говорить, — Валера усмехнулся. — Ты свою девушку на руках носишь, при всех обнимаешься, целуешься. А мне приходится встречаться с Марго в подсобках и на задних сиденьях машин, как любовнику.

— Вы и есть любовники, — усмехнулся Глеб.

— Иди ты, — Валера допил остатки текилы. — Лучше расскажи, как у вас с Евой? Ты правда решил попрощаться с холостяцкой жизнью?

Глеб замолчал. Он смотрел в свой стакан, на дне которого отражался тусклый свет ламп, и думал о том, что сказать. Что она — самая упрямая девушка, которую он знает? Что она не боится его отца, не боится Марго, не боится выглядеть глупо? Что она спит с плюшевыми игрушками и пахнет полевыми цветами, даже когда чистит конюшню?

— Она другая, — сказал он наконец. — Не такая, как все.

— Это я заметил, — кивнул Валера. — Она на тебя смотрит не так, как другие.

— Как?

— Как на человека. Не на кошелёк, не на фамилию. А на тебя.

Глеб молчал. Слова Валеры задели что-то внутри, что-то, что он пытался не замечать. Как она смотрит на него. Как улыбается. Как говорит «Смирнов» — не как оскорбление, а как имя. Как недавно, в лесу, когда они выпускали ежа, она смеялась, и её смех был таким счастливым, таким свободным, что он забыл, где находится.

— Я, кажется, влип, — сказал он, и слова вырвались прежде, чем он успел их остановить.

— Влип? — Валера поднял бровь. — Что, жениться передумал?

Глеб не ответил. Только допил текилу и покачал головой.

— Или наоборот. Ты в неё так сильно влюбился? — сказал Валера, и в его голосе слышалось удивление. — Глеб Смирнов, который никогда не верил в любовь, влюбился в девчонку с фермы.

— Заткнись, — сказал Глеб, но в его голосе не было злости.

— Это же круто, чувак, — Валера улыбнулся. — Значит, не я один такой идиот.

Они помолчали. Потом Глеб поднялся, покачиваясь.

— Пойду я, — сказал он. — А то Ева меня убьёт. Мы на ужин опаздываем.

— Да, — Валера тоже встал, и его походка была не слишком твёрдой. — И Марго меня убьёт, если узнает, что я тебе рассказал.

— Не узнает, — Глеб хлопнул его по плечу. — Можешь не париться.

— Ты вообще сегодня удивительный, — Валера покачал головой. — Я думал, ты врежешь мне.

— Успею, — усмехнулся Глеб. — Если ещё раз узнаю, что ты лапаешь мою невесту на вечеринках.

— Договорились, — Валера улыбнулся.

Они вышли из бара, и ночной воздух, прохладный, пахнущий хвоей и рекой, ударил в голову, заставляя мир покачнуться. Глеб постоял секунду, привыкая, потом кивнул Валере и пошёл к своему шале.

Он шёл, и мысли его были пьяными, скачущими, как зайцы в лесу. Он думал о Еве. О том, как она смотрела на него сегодня утром — испуганно, растерянно, когда он пытался поговорить о поцелуе. О том, как сказала: «Это была просто игра». И о том, что она врала. Он знал, что врала. Но почему — не понимал.

Он подошёл к шале, тихо открыл дверь, стараясь не шуметь. В комнате было темно. На диване, укрывшись пледом, спала Ева. Её дыхание было ровным, спокойным, и в лунном свете, который пробивался сквозь занавески, она казалась почти нереальной — как картина, которую нельзя трогать.

Глеб попытался пройти на цыпочках к кровати, но его ноги, пьяные и непослушные, зацепились за ножку стола. Раздался звон — две маленькие вазы, стоявшие на краю, полетели на пол.

— Чёрт, — выругался он, пытаясь поймать их в воздухе, но было поздно.

Вазы разбились. Ева проснулась, села на диване, включила свет. Её глаза, заспанные, растерянные, уставились на него — на его растрёпанные волосы, стеклянные глаза, на его шатающуюся походку.

— Ты что, пьяный? — спросила она, и в её голосе слышалось удивление.

— Нет, — соврал он, и его голос прозвучал слишком громко. Он попытался взять себя в руки, выпрямиться, но мир вокруг продолжал качаться. — Ну, может, совсем чуть-чуть.

— Вообще-то у нас сегодня ужин с твоими родителями, — она посмотрела на часы, и её глаза округлились. — Через двадцать минут!

— Да и отлично! — заявил Глеб, размахивая руками. — Я готов! Никто даже не заметит, знаешь, сколько раз я притворялся трезвым перед отцом? Во мне всего шесть стопок текилы. Или восемь?

Он сделал шаг вперёд, пошатнулся и чуть не упал. Ева вскочила на автомате, подхватила его, позволила опереться на себя. Он вдохнул запах её волос — лаванда, что-то сладкое, что-то, от чего голова шла кругом сильнее, чем от текилы.

— Твои волосы так вкусно пахнут, — сказал он, уткнувшись носом в её макушку. — И ты вся так вкусно пахнешь. Даже в конюшне, когда целый день возишься с лошадьми.

Еву, кажется, забавляло его пьяное поведение. Она не отстранялась, не ругалась, только смотрела на него с лёгкой усмешкой.

— Может, уедем? — предложил он, и его голос стал мечтательным. — Поехали к тебе, я с Сёмой в приставку рубанусь, поболтаю с твоим дедом. Он классный мужик, кстати. Держать целую ферму..

— Конный клуб, — поправила Ева, усмехнувшись.

— Тогда он вообще герой! И ты тоже! Да вообще все вы! Золотовы — золото!

Она засмеялась — тихо, счастливо, и этот смех был таким тёплым, таким живым, что Глеб почувствовал, как что-то сжимается в груди.

— Ты пьяный и не соображаешь, что говоришь, — сказала она. — В таком виде на ужин точно нельзя.

— Да и плевать на этот ужин! — воскликнул он, и его голос стал громче.

— Не плевать, — она покачала головой, и её лицо стало серьёзным. — Ты ведь доказываешь отцу, что изменился, помнишь? Тебе нужно вернуть карту.

— Плевать на карту, — он смотрел на неё, и в его глазах было что-то, чего она раньше не видела. — Буду всю жизнь есть доширак и ездить на метро. Главное, чтобы ты была рядом. Я ради тебя навоз чистил, Ева, ты вообще понимаешь, что ты со мной делаешь?

— Так, всё, — она взяла его за руку и повела в ванную. — Пойдём, пока ты не наговорил лишнего.

— Куда мы? — спросил он, покорно следуя за ней.

— В душ.

— Совместный? — он усмехнулся, и в его голосе снова появилась привычная наглая нотка.

— Да, но тебе вряд ли понравится, — ответила она, открывая дверь ванной.

Она завела его в душевую кабину, включила холодную воду, и струи, ледяные, обжигающие, обрушились на них обоих. Глеб вздрогнул, отшатнулся, но Ева держала его за руку, не давая выйти.

— Ты никуда не уйдёшь, — сказала она, и её голос был твёрдым, как приказ.

Он стоял. Вода стекала по его лицу, по волосам, по футболке, которая прилипла к телу. Она стояла рядом — мокрая, с растрёпанными волосами, в лёгком платье, которое облепило её фигуру. Они смотрели друг на друга. Вода шумела, и мир за пределами этой маленькой кабины перестал существовать.

— Ты такая красивая, — прошептал он, и его голос был хриплым, почти незнакомым.

Она не ответила. Только смотрела на него — в его глаза, тёмные, пьяные, в которых отражался свет лампы. И он видел в её глазах то же самое, что чувствовал сам. Страх. Надежду. Что-то, чему он не смел дать имя.

Он потянулся к ней. Она не отстранилась. Их губы были в миллиметре друг от друга, и он чувствовал её дыхание — тёплое, прерывистое, такое же сбивчивое, как его собственное. И в этот момент, когда всё могло измениться, в дверь постучали.

Ева вздрогнула, отступила, выключила воду и вышла из душа. Глеб остался стоять, чувствуя, как холодная вода стекает по его телу, как мир, который только что сузился до размеров этой кабины, снова расширяется, впуская реальность.

Она открыла дверь. На пороге стоял Антон.

Он был в светлом костюме, с идеальной укладкой, и его лицо, обычно надменное, сейчас выражало крайнюю степень удивления. Он окинул Еву взглядом — мокрую, в прилипшем к телу платье, с влажными волосами, — и его бровь поползла вверх.

— Я пришёл позвать вас на ужин, — сказал он, и в его голосе слышалась усмешка. — А теперь у меня много вопросов...