Когда они подъехали к дому, Ева уже спала. Она свернулась калачиком на заднем сиденье, и её дыхание было ровным, спокойным. Глеб вышел из машины, открыл заднюю дверцу и легко подхватил её на руки. Она была лёгкой — такой лёгкой, что он мог бы держать её вечность.

Она проснулась, когда он занёс её в квартиру. Открыла глаза, увидела его лицо и широко улыбнулась.

— Глеб, — протянула она, и её голос был сонным, тягучим. — Ты такой красивый.

— Спасибо, — усмехнулся он, укладывая её на кровать.

— И я так сильно тебя люблю, — добавила она, притягивая его к себе.

— Так, понятно, — он убрал волосы с её лица. — Кто-то очень сильно перебрал.

— Я трезвая, — возразила она, но её глаза уже закрывались.

Он накрыл её одеялом, поцеловал в висок и постоял несколько секунд, глядя на неё — спящую, счастливую, с голубой лентой в волосах, которая выбилась из причёски и теперь лежала на подушке, как кусочек неба, упавший на землю.

— Спокойной ночи, моя упрямая лошадка, — сказал он тихо, выключил свет и вышел из комнаты.

Утро началось с запаха кофе. Не растворимого, который Глеб пил в последние недели, экономя каждую копейку, а настоящего, свежемолотого, с горьковатым шоколадным оттенком и тонкой ноткой корицы — таким, какой бывает только в дорогих кофейнях, куда он раньше заходил не глядя на цены. Запах проник в сон, обволок его, смешался с какими-то обрывками вчерашних воспоминаний — громкая музыка, разноцветные огни караоке, смех Аси и слёзы Марго, бесконечные стопки текилы, которые казались такими безобидными, а теперь отдавались в висках глухой, пульсирующей болью.

Ева открыла глаза. Потолок был чужим — высоким, белым, с едва заметной трещиной, похожей на извилистую реку. Она моргнула, приподняла голову и огляделась. Квартира Глеба. Знакомая студия с окном во всю стену, за которым серело московское утро, диван, на котором он спал, когда она занимала кровать, и журнальный столик рядом с ней. На столике стоял стакан воды с долькой лимона, рядом — таблетка аспирина на белой салфетке.

Ева села, схватилась за голову и застонала. В голове гудело, как в улье, и обрывки вчерашнего вечера всплывали один за другим, складываясь в бессвязную, почти абсурдную картину. Вот она поёт в микрофон — нет, не поёт, орёт песню, которую слышала впервые. Вот Ася танцует на стуле, и Марго пытается её удержать. Вот они втроём обнимаются и плачут, и она говорит что-то о том, что парни — козлы, которые их не ценят. Вот она набирает номер Глеба и кричит в трубку, чтобы он приехал и забрал её, потому что здесь слишком громко и она хочет домой.

— Боже, — простонала она, уронив лицо в ладони. — Что я наделала.

Она проглотила таблетку, запила водой, посидела несколько секунд, приходя в себя, и, сползла с кровати. Ноги были ватными, голова кружилась, но она заставила себя дойти до ванной. Включила душ, подставила лицо под прохладные струи и стояла так, пока вода не смыла остатки сна и вчерашнего макияжа, который она так и не сняла.

Когда она вышла, завернувшись в большое махровое полотенце, в комнате всё ещё было тихо. Глеба не было. Она подошла к его шкафу, открыла дверцу, и взгляд её упал на футболки — аккуратно сложенные стопки чёрного, белого, серого. Она выбрала самую большую, белую, натянула её через голову, и та упала почти до колен, пахнущая им — кедром, горьковатым парфюмом, чем-то неуловимо тёплым.

Она вышла из спальни и замерла.

Глеб стоял на кухне. Он был в джинсах и чёрной футболке, с влажными после душа волосами, и разливал кофе по двум большим кружкам — той, с надписью «Лучший папа в мире», которую он, кажется, получил в подарок от Сёмы, и той, белой, с золотыми буквами, которую Ева принесла ему сама. На столе, помимо кофе, стояла тарелка с трубочками — её любимыми, со сгущёнкой, из пекарни «У Нины», и маленькая вазочка с клубникой.

Услышав шаги, он обернулся, и его лицо расплылось в улыбке — той самой, которая делала его не наглым мажором, а просто парнем, который рад её видеть.

— Доброе утро, королева караоке, — сказал он, и в его голосе слышалась лёгкая насмешка. — Уже ожила?

— Не знаю, — честно ответила она, садясь за стол.

— Я думал, придётся будить тебя за пятнадцать минут до начала ярмарки, — он поставил перед ней кружку, и пар, клубящийся над кофе, пах шоколадом и корицей.

Ева, словно опомнившись, распахнула глаза и судорожно огляделась в поисках часов.

— Боже, который сейчас час?

— Спокойно, красавица, — Глеб сел напротив, и его рука, накрыв её ладонь, была тёплой и успокаивающей. — Сейчас только семь утра. Ярмарка в двенадцать. У нас ещё куча времени.

Ева кивнула, затем открыла было рот, чтобы что-то добавить, но Глеб вновь её перебил.

— И лакомства для Молнии я вчера завёз в конный клуб, как ты и просила. Я помню: «Без них он капризничает и пропускает команды». Влад вчера весь день закреплял с ним программу для ярмарки.

Она выдохнула и почувствовала, как напряжение, сковавшее плечи, понемногу отпускает.

— Спасибо, — улыбнулась она, — Ты занимался всем этим, пока мы с девочками пели в караоке?

Он усмехнулся и ничего не ответил.

— Садись завтракать, — он пододвинул к ней тарелку с трубочками. — Ты их любишь, я знаю.

— Ты лучший, — протянула она, отламывая кусочек и отправляя в рот. Сладкая сгущёнка растеклась по языку, и она закрыла глаза от удовольствия. — Как ты узнал про трубочки?

— Нина Васильевна сказала, — он пожал плечами, будто спуститься в пекарню в шесть утра, чтобы купить её любимые пирожные, было самым обычным делом. — Кстати, очень милая женщина.

— Все так говорят, — согласилась Ева, делая глоток кофе и чувствуя, как тепло разливается по телу, прогоняя остатки весёлой ночи.

Она бросила мимолётный взгляд на диван. На нём лежали подушка и плед, аккуратно сложенные, но явно использованные.

— Тебе снова пришлось спать на диване? — спросила она, и в её голосе появилась виноватая нотка.

Глеб усмехнулся, откинувшись на спинку стула.

— Ты ко мне приставала, — сказал он, и его глаза блестели. — Я, конечно, не против, но решил дать тебе возможность повторить это ещё раз, когда будешь трезвой.

— Какой кошмар, — она закрыла лицо ладонями, чувствуя, как щёки заливает краска. — Прости меня. Мы с девочками вчера перебрали.

Она раздвинула пальцы и взглянула на него одним глазом.

— Всё было очень плохо?

Вместо ответа он усмехнулся, достал телефон, открыл переписку с ней и положил на стол перед ней.

Ева уставилась на экран. Там были десятки сообщений — и текстовых, и голосовых. Она нажала на первый кружок, и из динамика раздался её собственный голос — пьяный, счастливый, почти неузнаваемый.

«Глеб, ты не поверишь! Марго на самом деле очень классная! Мы с ней теперь лучшие подруги! Она такая же, как мы с Асей, просто боится это показывать! Ты должен с ней помириться!»

Ева зажмурилась. Следующий кружок.

«Ты мне не отвечаешь, и, знаешь, что я тебе скажу? Все парни — бесчувственные козлы! Все! И ты в том числе! И Денис тоже! И Валера! Вы все — мудаки!»

— Боже, — простонала она, закрывая лицо руками.

Следующий кружок. Здесь они плакали уже втроём — она, Ася и Марго. Плакали и говорили о том, как их никто не ценит, как мужчины жестоки и как они устали от того, что их не любят.

— Сколько их там ещё? — взмолилась Ева, но Глеб уже открыл следующий кружок.

«Глеб, ты такой красивый. Ты знаешь, что ты красивый? Я хочу, чтобы ты приехал и забрал меня. Здесь очень громко. И мне так плохо без тебя. Пожалуйста, забери меня отсюда. Почему ты мне не отвечаешь? Ну и ладно. Не приезжай. Мы будем танцевать здесь до утра, ясно тебе?».

«Глеб, прости, я такая дура. Забери меня. Я так тебя люблю!»

Голос в записи срывался, становился то громче, то тише, и в конце Ева всхлипывала, и этот всхлип, такой искренний, такой беззащитный, заставил Глеба улыбнуться.