— Я даже спрашивать не буду, как вы втроём оказались в караоке, — сказал он, когда последний кружок закончился.

— Удали, — простонала Ева, уронив голову на стол.

— Конечно не удалю, — в его голосе появилась та самая наглая нотка, которая сводила её с ума. — Ты же мне здесь в любви признаёшься. Я это голосовое на твой звонок поставлю. Чтобы все это слышали.

Она подняла голову, чтобы возразить, но в этот момент телефон Глеба завибрировал. На экране загорелось уведомление. Ева, не удержавшись, бросила взгляд и увидела имя — Жанна. Сообщение начиналось со слов «Глеб Сергеевич...» и дальше Ева не успела прочитать, потому что уведомление пропало.

— Жанна с двумя сердечками? — Ева вскинула брови, и в её голосе появилась та самая нотка, которую он уже научился узнавать. — Что за Жанна с двумя сердечками?

— Ты точно хочешь знать? — он усмехнулся, и в его глазах заплясали чертики.

— Смирнов, — она наклонилась вперёд, и её голос стал тише, почти мурлыкающим, — не шути так со мной. Ты не знаешь, как страшна я в гневе.

— Это секретарша отца, — сдался он, поднимая руки в примирительном жесте. — Ей пятьдесят четыре года. И она везде ставит эти сердечки. Никто не в силах её от этого отучить.

— А, — Ева откинулась на спинку стула, и её лицо приняло задумчивое выражение. — Ну, если пятьдесят четыре...

— Ты что, ревнуешь? — он подавил усмешку.

— Я? — она склонила голову набок, и её глаза, голубые, ясные, смотрели на него с притворным возмущением. — Конечно нет. Я просто возмущена. Почему у Жанны два сердечка, а у меня ни одного?

Она старалась говорить серьёзно, но её губы предательски дрожали.

— Кстати, — она вскинула подбородок, — как я у тебя записана?

— Ну, — он сделал вид, что задумался, — посмотри.

Он подвинул ей телефон, их переписка всё ещё была открыта. Ева взглянула на экран.

— Просто «Ева»? — она ахнула, и в её голосе появилось такое искреннее возмущение, что Глеб не выдержал и рассмеялся. — Смирнов, ты издеваешься?

— Ты хочешь, чтобы я тебя переименовал? — он вскинул брови, и в его глазах появился вызов.

Она наклонилась к нему через стол, и в её улыбке было что-то коварное, почти опасное.

— Я думала, ты этого хочешь, — сказала она, и её голос был таким же сладким, как сгущёнка в трубочках.

— Ладно, — он протянул ей телефон. — Переименуй себя сама. И поставь столько сердечек, сколько захочешь.

Она взяла телефон. Подумала несколько секунд, и её пальцы, быстрые, уверенные, забегали по экрану. Потом она вернула телефон ему, и в её глазах плясали чертики.

Глеб посмотрел на экран.

«Моя упрямая лошадка 🐴»

— Серьёзно? — он поднял на неё глаза, и его бровь поползла вверх.

— А что? — она пожала плечами с таким видом, будто ничего более очевидного и быть не могло.

— Я бы предложил «Красотка», — он покачал головой. — Или «Русалка». Или «Любимая». Но раз уж ты сама выбрала...

— Это банально, — отрезала она, и в её голосе появилась та самая нотка, которая означала, что она не отступит. — Ты так всех своих девушек записывал, у которых не помнил имён?

— Ты точно ревнуешь, — констатировал он, откладывая телефон.

— Ничего подобного, — она взяла кружку с кофе, сделала глоток, и её взгляд скользнул куда-то в сторону.

— Кстати, а как я у тебя записан?

— Это секрет, — улыбнулась она, и в её глазах появилось что-то такое, от чего его сердце пропустило удар.

— Погода сегодня такая хорошая, — быстро сказала она, меняя тему, и в её голосе появилась фальшивая беззаботность.

— Ева, — он повторил её имя, и в этом «Ева» было столько всего, что она не могла разобрать.

— Не скажу, — повторила она, вставая из-за стола.

Он встал тоже. Она сделала шаг назад. Он — шаг вперёд. Она усмехнулась, развернулась и побежала — к дивану, к окну, куда угодно, только не дать ему поймать себя. Но он был быстрее. Он догнал её у самого дивана, обхватил за талию, и они вместе рухнули на мягкие подушки. Она оказалась снизу, он — сверху, и их лица были так близко, что она чувствовала его дыхание — тёплое, прерывистое, такое же сбивчивое, как её собственное.

— Тебе так идёт моя футболка, — сказал он, и его голос был хриплым, почти шёпотом.

Её рука скользнула по его плечу, пальцы запутались в вороте его футболки. Он наклонился, и их губы встретились — нежно сначала, почти невесомо, а потом всё глубже, всё жарче, и она забыла, где находится, забыла о ярмарке, о дедушке, о том, что нужно сказать правду. Остался только он. Его руки, его губы, его запах — кедр и горьковатый парфюм, смешанный с ароматом утреннего кофе.

Она запустила пальцы под его футболку, и он вздохнул — тихо, прерывисто, прижимаясь к ней всем телом. И в этот момент мир за окном перестал существовать.

Где-то внизу, на улице, запела птица, и солнечный свет, пробиваясь сквозь щели в шторах, ложился на их сплетённые тела золотыми полосами. Время остановилось. И не было больше ни сделок, ни обещаний, ни страха. Были только они.

___

Ночь опустилась на Москву мягким бархатным покрывалом. Огни города внизу мерцали, переливаясь тысячами маленьких солнц, и казалось, что с этой высоты, с балкона Глеба, весь мир — просто россыпь светлячков, которую кто-то рассыпал в темноте. Было тихо. Только где-то далеко, за шоссе, слышался ровный гул машин, да ветер иногда шевелил занавески, занося в комнату запах летней ночи и далёкой липы.

Ева лежала на плетёном кресле-качалке, устроившись на коленях у Глеба. Он укрыл её большим клетчатым пледом, который когда-то купил в магазине, думая, что он ему нужен, но так ни разу и не использовал. Теперь плед пах ими — его парфюмом и её полевыми цветами, и от этого запаха становилось тепло, даже когда ветер задувал сильнее.

— Не замёрзла? — спросил он, касаясь губами её макушки.

— Нет, — ответила она, но прижалась к нему ближе.

Он провёл рукой по её волосам, распущенным, мягким, пахнущим чем-то сладким — может быть, шампунем, может быть, самим летом. Она закрыла глаза и слушала, как бьётся его сердце — ровно, спокойно, уверенно.

— Знаешь, — сказал он, и его голос был тихим, почти шёпотом, — я никогда не думал о завтрашнем дне. Вообще. Жил так, будто он не наступит. А если и наступит — ну, значит, придумаю что-то на ходу.

— А сейчас? — спросила она, не открывая глаз.

— Сейчас не могу представить свою жизнь без тебя, — просто ответил он. — И это пугает.

Она подняла голову, посмотрела на него. В полумраке его лицо было спокойным, но в глазах — тёмных, глубоких, отражавших огни города — она увидела то, чего раньше не замечала. Уязвимость.

— Ты боишься? — спросила она.

— Да, — признался он. — Не того, что будет завтра. А того, что это может закончиться.

Она ничего не сказала. Только положила ладонь на его щеку, провела пальцем по линии скулы, по губам, по подбородку. Он поймал её руку, поцеловал кончики пальцев.

— А ты? — спросил он. — Ты боишься?

Она задумалась.

— Я тоже никогда не думала о том, что будет завтра, — сказала она. — Просто... делала то, что нужно. Училась, работала, помогала дедушке. Не оставалось времени на страхи.

— Ты врёшь, — мягко сказал он. — Ты выглядишь так, будто распланировала свою жизнь на двадцать лет вперёд.

— Правда? — она удивилась.

— Так и есть, — он улыбнулся. — И в этом плане есть только конный клуб. Лошади, дедушка, Сёма. Даже не уверен, что в этом плане есть место для тебя самой.

Она помолчала. Долго. Так долго, что он уже начал жалеть о своих словах.

— Просто... они — это единственное, что у меня есть. И я безумно их люблю.

— Прости, сказал глупость, — ответил он, и в его голосе не было сарказма — только нежность.

Она снова замолчала. Её пальцы теребили край пледа, и она смотрела куда-то вниз, на огни города, которые казались такими далёкими и такими чужими.

— На самом деле, у меня есть одна мечта, — сказала она тихо. — Я хочу в Париж.