— Сам хотел помочь! — Ева скрестила руки на груди.

— Ева, эта куча больше нас с тобой! — он показывал на неё, как на доказательство своей правоты. — Это вообще конь или монстр?

— Не обижай Молнию, — Ева подошла к тяжеловозу, потрепала его по холке. — Тебе его ещё мыть.

— Что? — голос Глеба сорвался.

— А ты как хотел? — она улыбнулась, и в этой улыбке было что-то хищное. — Сегодня у Молнии день банных процедур. Так что выбирай: сначала убираешь кучу, потом моешь коня, или наоборот?

Глеб смотрел на кучу, потом на Молнию, который смотрел на него с высоты своего роста и, кажется, усмехался. Потом снова на кучу.

— Сначала конь, — сказал он, и голос его прозвучал как приговор.

— Ммм, — протянула Ева. — Кучу оставил на десерт.

— Пожалуйста, замолчи, — он закрыл глаза. — Меня сейчас точно стошнит.

Она весело засмеялась и отошла к стене, прислонилась плечом и приготовилась наблюдать. Глеб подошёл к Молнии, протянул руку, и тяжеловоз, который обычно был ласков со всеми, вдруг повёл ухом и отступил.

— Иди сюда, коняшка, — Глеб сделал шаг вперёд. — Я не кусаюсь.

Молния смотрел на него. В его глазах, кажется, читалось: «А я кусаюсь».

— Не бойся, — Глеб протянул руку, пытаясь дотронуться до морды. — Я хороший. Ева, он меня боится?

— Он не боится, — ответила Ева, чувствуя, как улыбка расползается по лицу. — Он тебя проверяет.

— Проверяет?

— Лошади чувствуют неуверенность. Если ты её чувствуешь, они не подпустят.

— Я уверен, — сказал Глеб, делая ещё один шаг. — Я абсолютно уверен. Я... я когда-то даже ездил верхом. В детстве. На пони. В парке.

— Это не считается, — усмехнулась Ева.

Глеб сделал последний шаг, протянул руку и почти коснулся Молнии. Тяжеловоз стоял, не двигаясь. Ева видела, как он смотрит на Глеба — с ленивым интересом, как кот, который играет с мышью, но ещё не решил, хочет ли её есть.

— Молния, — сказал Глеб, и голос его был почти нежным. — Дружище, давай знакомиться. Я Глеб. Я твоей хозяйке... ну, в общем, я...

Молния сделал шаг вперёд. Глеб замер. Потом тяжеловоз, не торопясь, развернулся, и его задние ноги оказались прямо перед Глебом. Ева не успела крикнуть.

Копыто взметнулось, и Глеб, который стоял слишком близко, не успел увернуться. Удар пришёлся в плечо, он качнулся, потерял равновесие и, взмахнув руками, полетел назад — прямо в кучу, которую так старательно обходил.

— Твою мать! — раздался его крик, и он шлёпнулся в навоз с таким звуком, будто в болото бросили камень.

Ева замерла. Молния, довольный, отвернулся и принялся жевать сено.

Наступила тишина. Глеб лежал на спине, раскинув руки, и смотрел в потолок. Вся его белая футболка была в тёмных пятнах, волосы прилипли ко лбу, на щеке красовалось что-то, что лучше было не рассматривать.

— Ну как там? Мягко? — предположила Ева, и её голос дрогнул.

— Это вообще не смешно!

Она не выдержала. Смех вырвался из неё, звонкий, громкий, настоящий, который Глеб ещё никогда не слышал. Она смеялась, держась за живот, и слёзы текли по щекам, и она не могла остановиться.

— Да, да, смейся, — сказал Глеб, всё ещё не двигаясь. — Смейся, Золотова. Когда-нибудь я тоже над тобой посмеюсь.

— Ты... ты сейчас... — она пыталась говорить, но слова тонули в смехе. — Ты в навозе, Смирнов! В лошадином навозе!

— Я знаю! — крикнул он. — Я это чувствую! Всеми частями тела!

В этот момент в конюшню влетел Сёма. Он был возбуждён, взъерошен, глаза горели.

— Ева, Ева! — закричал он, не глядя по сторонам. — Ты видела, к нам там принц на чёрном джипе приехал? Это что ли ты желание у щуки попросила?

Он забежал в стойло и замер. Увидел Еву, которая смеялась, утирая слёзы. Увидел Глеба, который лежал в куче навоза, не пытаясь подняться. Перевёл взгляд с одного на другого.

— Это и есть тот самый принц? — спросил он, и в его голосе было столько разочарования, что Ева засмеялась ещё громче. — Даа... Я его как-то не так себе представлял.

— Ты знаешь, — выдохнула Ева, пытаясь успокоиться, — я тоже.

— Может, остановитесь уже? — сказал Глеб, садясь и пытаясь не трогать ничего руками, чтобы хотя бы их не испачкать. — Никто не хочет мне помочь?

Ева и Сёма переглянулись.

— Нет, — сказали они хором.

Глеб вздохнул. Попытался подняться, поскользнулся и чуть не упал снова. Ева сжалилась.

— Ладно, давай руку.

Она протянула руку, и Глеб схватил её. Но вместо того чтобы подняться, он дёрнул её на себя. Ева не ожидала, потеряла равновесие и полетела вперёд, прямо на него.

Он поймал её. В последний момент, когда она уже была готова приземлиться в ту же кучу, он подхватил её, развернул, и она упала на него сверху, но на чистую сторону — его руки обхватили её талию, не давая коснуться грязи.

Их лица оказались слишком близко. Ева видела его глаза — тёмные, с длинными ресницами, в которых отражался свет, падающий из окна. Видела, как на его губах появляется улыбка — довольная, наглая, но почему-то не раздражающая. Видела, как на щеке у него прилипла соломинка, и ей безумно захотелось её убрать.

— Ты специально? — спросила она, и голос её прозвучал тише, чем хотелось.

— Нет, — ответил он, и его дыхание коснулось её лица. — Просто...

Конюшню разрезал звонкий хохот Сёмы. Мальчишка стоял в дверях, держась за живот, и смеялся так, что слёзы текли теперь по его щекам.

— Вы тут что, лежбище решили устроить? — он пытался говорить, но слова тонули в смехе.

Ева оттолкнулась от Глеба, поднялась, отряхнулась. Глеб тоже встал, на этот раз сам.

— Из-за тебя нам теперь обоим придётся идти в душ, — сказала Ева, и в её голосе не было злости, только усталое смирение.

— Совместный? — Глеб улыбнулся той самой улыбкой, от которой у неё всегда чесались руки.

— Заткнись, — отрезала она, чувствуя, как щёки заливает краска. — Я иду к себе. А ты идёшь в летний душ на улице. Там нет тёплой воды, но тебе не помешает охладиться.

Она вышла из конюшни, чувствуя на себе его взгляд, и пошла к дому, стараясь, чтобы шаги были ровными, уверенными, не выдающими того, что творилось у неё внутри.

— Ева! — крикнул он вдогонку.

— Что?

— Ты меня простила?

— Ещё нет.

— Ладно, я подожду.

Она не ответила. Только ускорила шаг.

--

Летний душ был холодным. Глеб стоял под ледяной водой, смывая с себя навоз, солому и всё, что ещё успело прилипнуть за этот безумный день, и чувствовал себя странно. Он был грязным, замёрзшим, униженным, но почему-то улыбался.

Он вспоминал, как она смеялась. Как смеялась, когда он упал в навоз. Звонко, искренне, так, что её смех, казалось, заполнил всю конюшню. И как она смотрела на него, когда лежала сверху, — растерянно, испуганно, но в её глазах было что-то ещё. Что-то, чего он раньше не видел.

Он вышел из душа, вытерся полотенцем, которое оставила для него Ева, и надел чудом уцелевшие спортивные штаны. Футболка была безнадёжно испорчена, и он стоял, раздумывая, что делать, когда к нему подошёл дедушка.

— Держи, — сказал он, протягивая топор. — Пока вода не согрелась, дрова поколем. Не мёрзнуть же.

— У вас есть во что переодеться? Футболка... рубашка? — спросил Глеб.

— Какая рубашка? — дедушка усмехнулся. — В лесу все мужики с голым торсом ходят. Нечего стесняться.

Глеб хотел возразить, но дедушка уже отошёл. Он взял топор, подошёл к колоде, и начал колоть.

Сначала получалось плохо. Полено уходило в сторону, топор застревал, руки скользили. Но потом он поймал ритм. Удар, раскол, следующее полено. Удар, раскол. Работа была тяжёлой, непривычной, но в ней было что-то успокаивающее. Как занятия в зале. Когда мышцы работают, голова отключается.

Он не заметил, как рядом появился Сёма. Мальчишка сел на чурбак и смотрел на него с любопытством.

— Ты правда друг Евы? — спросил он.

— Правда, — Глеб поднял топор.

— А почему я тебя раньше не видел?

— Мы недавно познакомились.