— Не хочется, — бросила она уже на пороге.

Она не хотела объяснять, что сегодня ей нужно было работать. Работать, чтобы не думать. Чтобы голова была занята чем-то другим, чтобы мышцы устали, чтобы вечером, упав в кровать, не осталось сил на воспоминания.

На улице было свежо. Ночной дождь смыл пыль, и трава блестела, и воздух пах тем особенным утренним запахом, который бывает только после грозы. Ева прошла к конюшне, открыла дверь, и знакомый запах сена и лошадей накрыл её с головой.

— Доброе утро, — сказала она, заходя в денник к Молнии.

Тяжеловоз стоял, положив голову на перегородку, и смотрел на неё влажными, умными глазами. Он будто знал, что сегодня ей нужно больше, чем обычно.

— Сегодня будем работать, — сказала Ева, надевая уздечку. — Ты со мной?

Молния фыркнул, и она приняла это за согласие.

Она вывела всех лошадей на манеж. Зарю, Вьюгу, старого мерина Графа, который давно уже не работал, но сегодня был нужен, чтобы почувствовать себя нужным. И Молнию, конечно. Построила их, проверила снаряжение, и начала тренировку.

Сначала шаг. Потом рысь. Потом снова шаг. Лошади отвыкли от регулярных занятий, и Ева чувствовала это — как Заря путается в ногах, как Вьюга нервничает, как Граф тяжело дышит. Она не торопила. Давала команды спокойно, ровно, поправляла, повторяла, и постепенно движения становились плавнее, дыхание ровнее.

— Хорошо, — говорила она. — Хорошо, девочки. Ещё раз.

Она работала до полудня. Солнце поднялось высоко, и воздух стал тёплым, почти жарким. Ева сняла корсет, оставшись в одном лонгсливе, и продолжила. Дедушка несколько раз выходил из дома, смотрел на неё, но не мешал. Он знал: когда Ева в таком состоянии, лучше её не трогать.

К обеду она отпустила Графа и Вьюгу, оставив только Молнию и Зарю. Они повторяли повороты, остановки, те команды, которые когда-то знали наизусть, но забыли за время безделья. Ева чувствовала, как Молния под ней становится всё послушнее, как он ловит каждое её движение, как старается угодить. И от этого на душе становилось чуть легче.

— Ещё круг, — сказала она, и Молния, будто поняв, что ей нужно больше времени, чем обычно, послушно пошёл по кругу.

Она не заметила, как подъехала машина. Не заметила, как дедушка вышел на крыльцо, глядя на чёрный джип, который остановился у ворот. Не заметила, как из машины вышел парень в белой футболке, серых спортивных штанах и солнечных очках, и направился к ним.

Она заметила его, только когда он оказался в нескольких шагах.

Ева замерла. Молния, почувствовав её напряжение, тоже остановился. Она смотрела на Глеба, и в голове её было пусто. Только одна мысль билась где-то на периферии: «Зачем? Зачем он приехал?»

— Здравствуйте, — сказал Глеб, подходя к дедушке. Голос его был спокойным, почти вежливым, но Ева слышала в нём что-то новое, чего раньше не было.

— Здравствуйте, — ответил дедушка, и в его голосе было настороженное любопытство. — Вы к кому?

— К Еве, — Глеб перевёл взгляд на неё. — Мы... мы друзья.

— Друзья? — дедушка перевёл взгляд с Глеба на Еву и обратно. — Что-то я раньше тебя не видел.

— Я недавно, — Глеб, кажется, начал терять уверенность. — Мы познакомились... в университете.

— В университете, — повторил дедушка. — И как же тебя зовут?

— Глеб Смирнов.

Сказал он это так, будто бросал гранату. Дедушка замер. Его лицо, только что добродушное, стало жёстким, и в глазах появился тот самый холод, который Ева видела, когда он говорил о Смирнове-старшем.

— Смирнов? — переспросил он, и голос его стал тише, но острее.

— Да, — Глеб выдержал взгляд. — Сын Сергея Смирнова. Но вы не переживайте, — добавил он быстро, — я здесь не по его поручению. Я здесь ради Евы. И я приехал помочь.

— Помочь? — дедушка усмехнулся. — Чем же?

— Чем нужно, — Глеб пожал плечами. — Я могу... ну, не знаю... дрова поколоть. Или конюшню почистить. Или...

— Нам не нужна помощь, — холодно сказала Ева, слезая с Молнии. — Мы справимся.

— Ева...

— Ева, ну ты чего? — перебил дедушка, и в его голосе появились те самые нотки, которые Ева знала с детства. — А кто конюшню почистит? У Кузьмы сегодня выходной. Твой друг вполне сгодится.

— Дедушка...

— Правда, наряд у тебя не очень подходящий, — дедушка оглядел Глеба с головы до ног. — Белая футболка, светлые штаны... Ну да ладно, не в первый раз. Много было парней, который пытались добиться расположения Евы, пробуя поработать в конюшне. Но толку от них было мало. Не выдерживали нагрузки и сбегали.

— Дедушка, — повторила Ева, строже.

Глеб весело усмехнулся. Ева видела, как загорелись его глаза, как он с трудом сдерживает улыбку.

— Не бойтесь, не сбегу. Я парень крепкий, — сказал он, и в его голосе появилась та самая изляшняя самоуверенность, которую она ненавидела. — А одежду мне не жалко. Да и тем более, где тут можно так сильно испачкаться?

Дедушка засмеялся. Громко, раскатисто, так, что даже Ева не выдержала — уголки её губ дрогнули, хотя она всё ещё была зла.

— Смешной у тебя друг, Ева, — сказал дедушка, вытирая глаза. — Ну ладно, не буду вам мешать. Конюшни сами себя не почистят. Ева, проконтролируешь своего... друга?

Она кивнула, не глядя на Глеба. Дедушка ушёл в дом, и они остались вдвоём.

Глеб снял очки. В его глазах было что-то, чего Ева не ожидала. Не наглость, не самоуверенность. Что-то другое. Почти смущение.

— Прикольный у тебя дед, — сказал он.

— Зачем ты приехал? — Ева не дала ему договорить. Голос её был холодным, как вода в колодце.

— Помочь...

— Это ничего не изменит, — она смотрела на него, и в её взгляде было всё, что она не сказала вчера. — Я всё ещё тебя ненавижу. И я не соглашусь на помолвку, даже если ты отдраишь всю конюшню до блеска.

— Ауч, — Глеб усмехнулся, но усмешка вышла кривой. Он помолчал, потом посмотрел на неё серьёзно. — Я правда хочу помочь тебе, Ева. Просто так. Это тебя ни к чему не обязывает.

Она смотрела на него, и в голове её крутились вчерашние слова. «Ты ничего не стоишь». «Я ненавижу тебя». И вот он стоит, в белой футболке, которая, кажется, светится на солнце, и говорит, что хочет помочь. Просто так.

Она развернулась и пошла к конюшне.

— Ты куда? — крикнул он вдогонку.

— Идёшь или нет? — обернулась она. — Конюшня сама себя не вычистит.

Глеб не заставил себя ждать.

Он взял всю грязную работу на себя, и Ева, надо сказать, была совсем не против. Она давала ему самые тяжёлые задания: перекидать старую подстилку, вычистить денники, которые не трогали с прошлой недели, перетаскать мешки с опилками.

— Твои кроссовки сегодня падут смертью храбрых, — заметила она, глядя, как он стоит посреди денника, пытаясь понять, с какой стороны подступиться к куче навоза.

— Это мои любимые кроссовки, — простонал Глеб.

— Были любимыми.

Он работал, и она удивлялась тому, как он это делал. Неумело, неловко, но старательно. Он не жаловался, хотя она видела, что ему тяжело. Только иногда бросал на неё взгляды, в которых читалось: «Ну что, довольна?»

И она, честно говоря, была довольна.

— Ева, тут это... — донёсся его голос из дальнего денника.

— Что?

— Тут... это... не может быть правдой, — он выглянул, и лицо его было бледным. — Там столько навоза, что это не может быть одной лошадью. Они сюда что, всей четвёркой ходят?

— Это Молния, — Ева не сдержала улыбки. — Он у нас крупный.

— Это не крупный, это гигантский! — Глеб вышел из денника, отряхивая руки. — Ева, это нереально. Там целая гора. Я видел такие только в горах. В Альпах. Когда летал на горнолыжный курорт.

— Летал, значит, — усмехнулась Ева. — А теперь пора приземляться. Иди работай.

Она завела его в стойло к Молнии. Тяжеловоз стоял, повернув голову, и смотрел на незнакомца с ленивым любопытством. В углу стойла, аккуратно, будто специально для гостя, лежала свежая куча.

— Неет, — протянул Глеб, отступая на шаг. — Я не стану. Меня тошнит. Теперь понимаю, почему все твои парни сбегали после конюшни.