— Спасибо, — сказала она. — Что рассказали.

— Ты — моя семья, Ева, — Тина сжала её руку. — И я всегда буду с тобой честна.

Сердце Евы пропустило удар. Ей было больно от того, что она не могла быть честна с Тиной в ответ. Эта женщина не заслужила обмана.

--

Ева не пошла в шале сразу. Она пошла в конюшню. Там пахло сеном и лошадьми, и этот запах, такой родной, такой привычный, успокаивал лучше любых слов. Она провела с лошадьми почти весь день — чистила, расчёсывала, разговаривала с ними, и они слушали её, не перебивая, не осуждая.

Буцефал, тот самый своенравный конь, на котором недавно мучился Глеб, подошёл к ней первым. Он ткнулся мордой в плечо, и Ева погладила его по бархатному носу.

— Ты тоже его почувствовал? — спросила она. — Что он хороший?

Буцефал фыркнул, и она улыбнулась.

К вечеру, когда солнце уже клонилось к закату, она вернулась в шале. Дверь была приоткрыта, и она вошла тихо, не зная, что сказать, не зная, как смотреть на него после всего.

Глеб сидел на диване. Увидев её, он встал, и в его глазах было что-то, чего она раньше не видела. Не наглость, не самоуверенность. Что-то другое. Что-то, от чего у неё замерло сердце.

— Привет, — сказал он, и его голос был тихим, почти робким.

— Привет, — ответила она, закрывая дверь.

Они заговорили одновременно. И одновременно извинились.

— Начинай ты, — сказала Ева, садясь на край дивана.

— Ладно, — он подошёл ближе, остановился в шаге от неё. — Я хотел извиниться. За своего отца.

— За своего отца? — Ева подняла на него глаза, полные недоумения, — Ты не в ответе за действия своего отца, но ты в ответе за свои поступки. Разве ты не хочешь извиниться за то, что вчера вёл себя, как ревнивый идиот?

— Да. Прости меня. — кивнул он. — И за то, что обидел тебя.

— Ты не обидел, — она покачала головой. — Ты разозлил.

— Прости.

— Твоя мама мне всё рассказала, — призналась Ева, и его лицо изменилось. — Про ваш конфликт с Антоном. Про Марго. Мне жаль, что так произошло. Но эта ситуация не даёт тебе права пытаться контролировать меня.

— Я не пытался тебя контролировать! — он сделал шаг вперёд, и его голос стал растеряннее. — Я просто...

— Просто что? — она посмотрела на него, и её голубые глаза загорелись огнём. — Назвал меня наивной, и хотел запретить мне общаться с твоим братом, ничего не объяснив? Почему ты решал за меня?

— Потому что меня бесит, когда он смотрит на тебя! — он не выдержал, и слова вырвались сами, горячие, неосторожные. — Меня бесит, когда он приближается к тебе! Когда он говорит с тобой! Когда он вообще рядом с тобой находится!

— Тебя предали, — Ева смотрела на него, и в её голосе была сталь. — И теперь ты считаешь, что все девушки готовы запрыгнуть на твоего брата после одного разговора с ним? Я — не она!

— Я знаю! — он провёл рукой по волосам, и его лицо было искажено отчаянием.

— Тогда в чём проблема? — она шагнула к нему.

— В том, что я ревную тебя как последний придурок! — выпалил он, и слова его были такими горячими, такими искренними, что Ева замерла. — В том, что я не могу думать ни о ком, кроме тебя, с тех пор, как мы катались на той чёртовой лодке! В том, что я люблю тебя, и меня дико злит, что мы играем в эту глупую игру, потому что я не хочу больше играть! Я хочу быть с тобой! По-настоящему!

Она смотрела на него, и её сердце, кажется, перестало биться.

— Ты... — начала она, но он не дал ей договорить.

Он подошёл, взял её лицо в ладони и впился в её губы жадным, голодным поцелуем. В этом поцелуе было всё — и злость, и боль, и надежда, и любовь, которую они оба так долго отрицали. Ева ответила, и её руки обвили его шею, и они целовались так, будто завтра не наступит, будто мир за окном перестал существовать.

Они оторвались друг от друга только тогда, когда у обоих кончился воздух.

— Я люблю тебя, — сказал он, прижимаясь лбом к её лбу. — Я люблю тебя, и хочу быть с тобой.

Она пыталась выровнять дыхание, но ничего не получалось. Голова кружилась от нахлынувших эмоций, которые она так долго пыталась прятать где-то глубоко внутри.

— Я сказала, что я ничего к тебе не чувствую, — прошептала она, и её голос дрожал. — Но я врала. Я тоже хочу быть с тобой. По-настоящему.

Она поцеловала его сама. И в этом поцелуе было обещание. И смирение. И страх, и радость, и всё, что они оба не могли выразить словами.

Он легко подхватил её на руки, и она прижалась к нему, чувствуя, как бьётся его сердце — так же сильно, как её. Он отнёс её в спальню, и мир за окном исчез. Остались только они.

Он покрывал её шею поцелуями, очерчивал каждый миллиметр её тела, и она извивалась под ним, шептала его имя, и в этом шёпоте было столько нежности, столько страсти, что он терял голову. Их языки и руки сплетались в страстном танце, и время остановилось, и не было больше ни сделки, ни притворства, ни страха. Были только они.

— Ты уверена? — хрипло сказал он, с трудом оторвавшись от её губ.

Больше слов не понадобилось. Её ответом стал новый поцелуй. Уже не осторожный, а глубокий, уверенный, полный того самого желания, которое они оба до этого сдерживали. Его ладонь на её спине притянула её крепче, сильнее прижимая к себе. Её рука на его груди сжалась в кулак, впиваясь в ткань футболки. Всё её тело отозвалось на это притяжение — волной тепла, идущей из глубины живота, лёгкой дрожью в коленях.

Он перестал быть просто мажором, с которым у них была сделка. В его поцелуе, в том, как он держал её, чувствовалось неукротимое желание, и это было невероятно возбуждающе. Он углубил поцелуй, его язык коснулся её губ, и она открылась ему, отвечая той же страстью, которая наконец-то прорвалась сквозь слои защиты и недомолвок.

Сейчас существовали только губы, руки, сбившееся дыхание и нарастающее, стремительное биение двух сердец в тишине комнаты.

Граница между нежностью и желанием стёрлась в одно мгновение. После того первого, глубокого поцелуя, что-то щёлкнуло, и сдержанность уступила место голоду.

Глеб не отрывался от её губ надолго. Каждый поцелуй становился более властным, более настоятельным. Но он не торопился. Его губы покинули её рот, чтобы оставить горячий, влажный след у виска, на скуле. Он целовал её открытую шею, шепча что-то неразборчивое, похожее на комплимент. Потом снова вернулся к губам, чтобы вновь захватить их, пока его пальцы впутывались в её волосы, слегка откидывая голову назад.

Ева отвечала с той же безудержностью. Её руки, которые до этого лишь робко ощупывали его торс, теперь действовали решительно. Она запустила пальцы под край его футболки, ощутив горячую, гладкую кожу над напряжёнными мышцами живота. Её ногти слегка впились в него, и он вздрогнул, заглушив стон в её губах.

— Сними это, — прошептала она прямо в губы, и это прозвучало не как просьба, а как требование, хриплое от желания.

Глеб тут же отстранился, лишь на столько, чтобы ухватиться за край своей футболки. Одним резким движением он стянул её через голову и швырнул куда-то в темноту комнаты. Тело, открывшееся её взгляду, было именно таким, каким она его и представляла — широкие плечи, рельефный пресс, сильные руки.

Но он не дал ей долго разглядывать. Его руки нашли пояс её джинс, ловко расстегнули пуговицу, молния расстегнулась с громким, вызывающим звуком. Он помог ей скинуть их, одним плавным движением стягивая вниз по её ногам. Потом его пальцы нашли застёжку её тонкого топа, и вскоре он присоединился к остальной одежде на полу.

Ева осталась перед ним, освещённая лишь мерцанием прикроватной лампы. В тонком, почти прозрачном чёрном кружевном белье, которое она надела сегодня утром, даже не думая о таком исходе вечера. Бюстгальтер едва сдерживал её полную грудь, а стринги лишь подчёркивали изгибы бёдер.

Глеб замер, откинувшись назад, чтобы окинуть её взглядом. Его грудь тяжело вздымалась. Он тяжело выдохнул, и в этом выдохе было столько обожания, желания и почти благоговения, что у Евы по коже побежали мурашки.