Дедушка поставил чашку на стол и посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом.

— У тебя есть что-то с этим Смирновым? — спросил он прямо, и его слова ударили по Еве, как холодный душ.

Она замерла. Сердце её колотилось где-то в горле, и она не знала, что сказать. Правду? Сказать, что она любит Глеба, что он изменился, что он — не такой, как его отец? Или соврать, как всегда, отложить этот разговор на потом, когда она будет готова?

— Мы просто друзья, — сказала она, и слова вышли какими-то чужими, не её.

Дедушка молчал. Смотрел на неё, и в его глазах было столько всего, что Ева не могла прочитать.

— Тогда беги, — сказал он наконец, и его голос был глухим, почти безразличным. — Не задерживайся.

Она выбежала из дома, чувствуя, как тяжесть его взгляда давит на плечи, и пообещала себе, что скоро всё расскажет. Очень скоро. Обязательно.

--

Глеб привёл её в амбар. Тот самый, где они ели бургеры в первый раз, когда она только согласилась на сделку. Но сегодня всё было по-другому. Сегодня они были не фиктивной парой, а настоящей. И этот вечер, тёплый, летний, с лёгким ветерком, который доносил запах цветов и речной свежести, принадлежал только им.

Внутри амбара играла музыка — негромкая, живая, с гитарами и гармошкой, которую Ева сразу узнала. Это были местные музыканты, те самые, которые играли на праздниках, когда она была маленькой. В воздухе пахло жареным мясом и чем-то сладким, и люди, собравшиеся за деревянными столами, смеялись и болтали, и всё это было таким уютным, таким домашним, что у Евы защипало в глазах.

Они заказали два овощных бургера, и Глеб, глядя, как она с аппетитом откусывает большой кусок, улыбнулся. Они болтали ни о чём; смеялись, шутили, обсуждали самые разные темы. И им было так легко, будто они знали друг друга всю свою жизнь.

В какой-то момент музыканты заиграли её любимую песню. Посетители, которые до этого сидели за своего столиками, вставали и начинали подтанцовывать, заполняя импровизированный танцпол. Ева оживилась и посмотрела на Глеба горящими глазами.

— Моя любимая песня! Пойдём танцевать, — она взяла его за руку, и её пальцы легко легли в его ладонь.

— Я не умею, — признался он.

— Ты врёшь, — она поднялась и потянула его за собой. — Вы с Валерой все клубы Москвы обошли.

Они танцевали. Игриво, смеясь. Это было так весело и беззаботно, что в этот момент они забыли обо всём. Глеб кружил её, её длинные волосы разлетались в стороны, и она смеялась так громко, что люди вокруг оборачивались и улыбались.

— Ты сегодня какая-то особенно красивая, — сказал он, прижимая её к себе, когда музыка сменилась на медленную.

— Ты сегодня особенно милый, — ответила она, и её голос был тихим, почти шёпотом.

— Это потому что я наконец-то понял, что терять мне нечего, кроме тебя, — сказал он, и его слова, такие простые, такие важные, повисли в воздухе.

Она хотела ответить, но в этот момент к ним подошли двое.

Они были местными — Ева узнала их сразу. Те самые, которые каждый вечер сидели в баре, пили дешёвое пиво и искали, к кому придраться. Они были пьяны — не в стельку, но уже достаточно, чтобы язык стал длиннее ума.

— Эй, красавица, — сказал один из них, обращаясь к Еве, и его голос был масляным, противным. — А чего ты с этим мажором танцуешь? Иди к нам, мы повеселее будем.

— Может, тебе поискать кого попроще? Медведицу, например, или, своего дружка, — спокойно сказал Глеб, и его рука на талии Евы сжалась.

— Чё? — оскалился второй, оглядывая Глеба с головы до ног. — Ты кто вообще такой? Москвич что-ли?

Он презрительно оглядел его дорогое худи, накинутое поверх брендовой футболки, белоснежные кроссовки, потом его взгляд сместился на его часы, которые, кажется, стоили дороже, чем весь этот амбар со всеми его посетителями.

— Ого, так ты ещё и соображать умеешь? Не всё потеряно, — Глеб говорил спокойно, с наглой насмешкой, но Ева чувствовала, как он напряжён.

— Слыш, петух московский, — первый парень шагнул вперёд. — Проваливай, пока я твои сверкающие зубы не пересчитал. А девчонку свою оставь. Больно красивая.

Глеб усмехнулся. Он снял очки, и его глаза, тёмные, холодные, уставились на парней напротив.

— Знаю, — согласился он, — А вот вы не очень. Лицом не вышли, так решили попробовать компенсировать силой? Предупреждаю: целыми останетесь, если отойдёте, — сказал он, и его голос был тихим, но в этом голосе было столько стали, что парни на секунду отступили.

Но только на секунду. Один из них, тот, что был покрепче, размахнулся и ударил.

Дальше всё было как в тумане. Ева видела, как Глеб уворачивается, как отвечает, как его кулак врезается в чью-то челюсть. Она слышала крики, звон разбитой посуды, чей-то испуганный визг. И видела, как Глеб, несмотря на то, что их было двое, держался — уверенно, жёстко, не отступая ни на шаг.

Один из них незаметно подобрался к Глебу со спины, и уже замахнулся, чтобы нанести удар, и Ева поняла, что надо действовать быстро. Она схватила стеклянную бутылку с недопитым лимонадом с чьего-то столика и, не раздумывая, ударила нападавшего. Тот отлетел прямо в руки своего друга.

Глеб тоже опешил и замер.

Ева держала в руках розочку, оставшуюся от бутылки, и смотрела на парней угрожающе.

— Да это же та ненормальная из клуба, она ещё тут раньше за баром стояла! — воскликнул один из них.

Парни наконец узнали её, и, ругаясь и обещая вернуться, выбежали из амбара, Глеб стоял посреди разгромленного зала, тяжело дыша. На его брови была кровь, костяшки пальцев — разбиты. Ева тоже продолжала стоять на месте.

— Идём, — сказала он, беря Еву за руку и аккуратно забирая из её рук остатки бутылки, чтобы она не поранилась. — Ты умница. Идём отсюда.

--

Сарай был тихим и тёмным, только луна светила в маленькое окошко, освещая тюки сена и старый деревянный стол, на котором Ева разложила аптечку. Она обрабатывала его раны — аккуратно, нежно, боясь причинить боль.

— Если честно, я думал, они тебя побьют! — раздался голос Сёмы, который каким-то чудом оказался здесь и теперь сидел на тюке сена, болтая ногами.

— О, ну спасибо, — усмехнулся Глеб, и его усмешка вышла кривой — из-за разбитой губы.

— Ты сильный, но эти парни наглухо отбитые! — Сёма говорил с таким жаром, будто сам участвовал в драке. — Они только и делают, что устраивают драки.

— Ты-то откуда знаешь? — спросила Ева, не поднимая головы.

— У Вовки брат рассказывал, — пояснил Сёма. — Ему от них постоянно попадает, он из-за этого в бар перестал ходить. Но ты молодец, что наподдал им! Будут знать, что есть кто-то, кто их не боится.

— Сёма, — раздался из дома голос дедушки, — иди спать!

— Всё, меня зовут, — Сёма спрыгнул с тюка. — Глеб, ты на ярмарку приедешь?

— Приеду, — ответил Глеб, и в его голосе была такая уверенность, что Сёма, довольно кивнув, выбежал из сарая.

Они остались одни. Ева стояла рядом, прижимая к его брови ватку, смоченную перекисью, и смотрела на него с такой нежностью, что у него перехватывало дыхание.

— Спасибо, что заступился, — сказала она, и её голос был тихим, почти шёпотом. — Это было лучшее свидание.

— Ты издеваешься? — он усмехнулся. — Мы подрались, разбили полбара, и ты называешь это лучшим свиданием?

— Конечно, — она улыбнулась. — Поверь, в этом баре такое каждый вечер. Но ещё никто и не разу за меня не заступался. Приходилось справляться самой.

— Бутылки о голову разбивать? — усмехнулся Глеб.

— Что я только об их голову не разбивала, — ответила Ева, — Может, поэтому у них амнезия и они меня даже не сразу вспомнили.

Он смотрел на неё — на её глаза, голубые, как летнее небо, на её губы, которые чуть подрагивали от ночной прохлады, на её руки, такие нежные, такие заботливые. И чувствовал, как что-то внутри него замирает.

— Ев, — позвал он.

— Мм? — она не подняла головы, продолжая обрабатывать его раны.

— Я тебя люблю.

Она подняла глаза. В них отражался лунный свет, и они казались почти чёрными, глубокими, как озеро, в котором они купались той ночью.