— Мажор, — сказала она в пустоту, но в голосе не было злости.

Она вошла в дом, щёлкнула выключателем в прихожей. Старая люстра на кухне замигала, привычно помедлила и загорелась ровным жёлтым светом. Дом пах тишиной и покоем — дедушка с Сёмой ещё не вернулись. Ева скинула сапоги, прошла на кухню, открыла холодильник. Картошка, лук, морковь, пучок зелени, который она купила три дня назад, и несколько яиц.

— Сойдёт, — сказала она себе и принялась за ужин.

Руки работали сами — чистили, резали, кидали в кастрюлю с кипящей водой. Мысли блуждали где-то далеко. Она прокручивала в голове сегодняшний день, и он казался ей странным сном: счастливые дети в конюшне, смех Алисы, благодарные родители, которые обещали приехать снова. А потом — бар, Глеб, его удивлённое лицо, когда он откусил бургер, и его пальцы, сжавшие её руку.

— Хватит, — сказала она вслух, возвращая себя в реальность. — Это просто одноразовая сделка. Мы договорились.

Она помешала суп, добавила соль, прикрутила огонь и выглянула в окно. За воротами было темно, только где-то далеко, со стороны леса, мелькнул свет — может быть, фара, может быть, луна пробилась сквозь облака.

Ужин почти доварился, когда за окном послышались голоса. Сёма орал что-то радостное, дедушка смеялся, и этот смех был таким редким в последнее время, что Ева замерла, вслушиваясь. Дверь распахнулась, и в прихожую ворвался Сёма — взъерошенный, с щеками, обветренными за день, с огромным ведром, из которого торчал рыбей хвост.

— Ева! Ева, мы поймали! Смотри, какую щуку! Я сам вытащил!

Он поставил ведро на кухонный стол, и оттуда действительно на них смотрела рыбина — не огромная, но для Сёмы, наверное, размером с акулу.

— Сам? — спросила Ева, подходя ближе. Рыба плавала в тесном ведре, и ей даже стало её жаль. Она не любила рыбалку, но понимала, как это важно для дедушки и Сёмы. Не сам процесс. А то время, которое они проводят вместе.

— Сам! Дедушка только подсак дал. А я её водил, водил, она такая сильная! Думал, уйдёт!

— Молодец, — Ева потрепала его по голове, и он, обычно не терпящий таких нежностей, сегодня не отстранился. Она ещё раз взглянула на рыбу: — она такая милая.

— Мне тоже её жалко, — подхватил Сёма, — может, выпустим её в нашем пруду?

— Щуку?

— Ну да. Вдруг она волшебная?

— Думаешь, тогда она бы стала просто плавать в ведре?

— А что ей ещё делать? Я же её поймал.

— А говорить с ней пробовал? — усмехнулась Ева.

— Зачем? Она же волшебная, а не говорящая. А наши желания она итак услышит. Наверное. Ну, надеюсь.

Ева задумалась.

— Ладно, идёт. Давай выпустим её в наш пруд.

Сёма просиял от радости.

Дедушка вошёл следом, снимая на пороге резиновые сапоги. Он был уставшим, но в его глазах горел тот самый огонь, который Ева помнила с детства — когда они возвращались с прогулки, когда он рассказывал о лошадях, когда бабушка была ещё жива.

— Хороший день, — сказал он, проходя к столу. — Рыба клевала, погода стояла. А это что у нас? Суп?

— Овощной, — Ева подвинула ему тарелку. — Садитесь, я сейчас хлеб нарежу.

Они сели ужинать, и Сёма, не переставая, рассказывал о рыбалке. О том, как они искали место, как дедушка учил его забрасывать удочку, как клюнула первая рыба, и он чуть не упустил удочку в воду. О том, как дедушка рассказывал истории из своей молодости, когда они с бабушкой ездили на озеро и ночевали в палатке.

— А потом мы кашу варили на костре! — Сёма жевал с такой скоростью, будто боялся, что слова убегут. — Самую настоящую! С дымком! Дедушка говорит, что раньше они всегда так делали, когда бабушка была...

Он запнулся, посмотрел на деда, но тот только улыбнулся и долил себе компота.

— Бабушка любила рыбалку, — сказал он негромко. — Всегда говорила, что рыба — это отдых для головы. Когда с удочкой сидишь, ни о чём не думаешь. Только вода и поплавок.

— Я тоже теперь люблю! — объявил Сёма. — Мы теперь каждые выходные будем ездить?

— Посмотрим, — дедушка перевёл взгляд на Еву. — А у тебя как день прошёл?

Ева отложила ложку. Она хотела рассказать. Хотела поделиться радостью, которая переполняла её с самого утра. Но слова застряли где-то в горле, потому что вместе с радостью пришло и то, о чём она не могла рассказать — сделка, Глеб, ужин с родителями, обещание, которое он дал, и которое она пока не знала, сможет ли он выполнить.

— У нас были гости, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Сегодня утром, когда вы уехали.

— Гости? — дедушка поднял бровь.

— Семья с девочкой. Они проезжали мимо, увидели вывеску. Захотели покататься.

— И? — в голосе деда появилось напряжение.

— И покатались. Я провела инструктаж, посадила Алису на Зарю. Ей очень понравилось. Потом приехали ещё одни — друзья тех, первых. С мальчиком. Тоже покатались.

Дедушка молчал. Ева смотрела на его лицо и видела, как оно меняется — от удивления к надежде, от надежды к чему-то такому, что она не видела в нём очень давно.

— И что, довольны? — спросил он, и голос его чуть дрогнул.

— Очень. Мама Алисы сказала, что хочет записаться на постоянные занятия. И вторая семья тоже.

— Постоянные занятия, — повторил дедушка, и в его глазах заблестело что-то, похожее на слёзы. — Значит, будут приезжать?

— Будут, — Ева улыбнулась, и эта улыбка была настоящей, несмотря на всё, что она прятала. — Я дала им свои контакты. Сказала, что мы работаем по выходным и в будни по договорённости.

Дедушка отодвинул тарелку, встал, подошёл к окну. Спина его была прямой, плечи расправлены, и в этом было что-то от того старого Вячеслава Золотова, которого Ева помнила с детства — сильного, уверенного, не сломленного.

— Два года, — сказал он, не оборачиваясь. — Два года никого не было. А сегодня — сразу две семьи.

— Потому что мы не сдаёмся, — сказала Ева, подходя к нему. — Потому что мы держимся.

— Держимся, — эхом повторил дедушка.

Они стояли у окна, глядя в темноту, и молчали. Сёма, почувствовав что-то важное, тоже затих за столом, только ложка его тихо позвякивала о тарелку.

— Дедушка, — сказала Ева, и голос её стал твёрже. — Я хочу предложить кое-что.

— Что?

— Летний фестиваль. Помнишь, мы раньше проводили? День лошадей, катание для детей, мастер-классы, ярмарка.

Дедушка повернулся к ней. В его глазах было удивление, смешанное с чем-то ещё — может быть, с надеждой, может быть, со страхом.

— Последний раз мы проводили два года назад, — сказал он. — И то еле-еле.

— Я помню. — Ева подошла к столу, села напротив Сёмы. — Но сейчас у нас есть преимущество. Я свободна — учёба закончена. У меня есть время всё организовать. Мы можем написать пост в соцсетях, пригласить людей. Я всё сделаю.

— Это затратно, — дедушка покачал головой. — И по деньгам, и по силам. А у нас…

— У нас есть силы, — перебила Ева. — И деньги мы найдём. Входной билет, катание, еда — всё это окупится. А главное — люди узнают, что мы работаем. Что клуб жив.

— Жив, — повторил дедушка, и в этом слове было столько всего, что у Евы перехватило дыхание.

— Я напишу пост, — сказала она, доставая телефон. — Я найду фотографии с прошлых фестивалей, сделаю афишу. Придумаю программу. Дедушка, мы можем это сделать. Я знаю, что можем.

Сёма, который до этого молчал, вдруг вскочил.

— Я помогу! — закричал он. — Я буду встречать гостей! И показывать лошадей! И помогать Кузе! Я всё умею!

— Ты умеешь только в игры играть, — улыбнулась Ева.

— А вот и нет! Я умею чистить денники! И седлать! И кормить! И…

— Хватит, — дедушка поднял руку, и Сёма замолчал. — Не кричи.

Он подошёл к столу, сел на своё место и долго смотрел на пустую тарелку. Потом поднял глаза на Еву.

— Ты правда думаешь, что мы справимся?

— Уверена, — сказала она, и в её голосе не было ни капли сомнения. — Мы справимся. Потому что это наш клуб. Потому что это бабушкино дело. Потому что мы — Золотовы.