— Глеб, — сказала она так, чтобы он мог услышать её из коридора и случайно не перепутать двери. — Я здесь.

— Слышу, Золотова, — усмехнулся Глеб. — Я тоже рад тебя видеть.

Он открыл дверь, шагнул внутрь и, не глядя под ноги, задел что-то ногой. Что-то маленькое, колючее и очень недовольное.

— Осторожно! — крикнула Ева, но было поздно.

Ёж, который как раз выбирался из-под стола и шёл к выходу, зашипел, выпустил иголки и, быстро перебирая лапками, шмыгнул под кровать.

— Ну и что ты наделал? — Ева посмотрела на него возмущённо. — Он уже почти вышел!

— И куда бы он пошёл? — Глеб присел на корточки, заглядывая под кровать. — Сразу в лес? По тропинке?

— Не умничай, — Ева скрестила руки на груди. — Что теперь делать? Он теперь оттуда не вылезет.

— Ну так оставь его у себя под кроватью, — пожал плечами Глеб, выпрямляясь. — Пусть живёт.

— Ни за что, — отрезала Ева. — Есть идея. Я сейчас.

Она выбежала из комнаты, и Глеб слышал, как её шаги гулко застучали по лестнице, как хлопнула дверь на кухне, как она что-то искала, переставляла. Через минуту она вернулась с маленьким блюдечком в одной руке и тарелкой с нарезанным яблоком в другой.

— Молоко? — Глеб поднял бровь, глядя, как она аккуратно ставит блюдечко на пол перед кроватью.

— Он любит молоко, — уверенно сказала Ева, опускаясь на колени.

— Ежи не пьют молоко, — заметил Глеб.

— Пьют, — она не слушала. — Я читала. В книжках.

— В каких, в детских? Я погуглил, пока ехал. У них непереносимость лактозы.

— Смирнов, — Ева повернула к нему лицо, и в её глазах горел тот самый огонь, который он уже знал, — если ты такой умный, иди и доставай его сам. А я пока...

Она повернулась к кровати, опустилась на колени и, заглядывая в темноту под ней, начала тихо, почти нежно:

— Кс-кс-кс... Иди сюда, маленький...

Глеб смотрел на неё. Ева стояла на коленях в своей комнате, в джинсовых шортах и розовой толстовке, с милым пучком на голове, и уговаривала ежа выйти из-под кровати. Она была серьёзна. Абсолютно. И это было настолько нелепо, что он не выдержал.

— Это тебе что, кошка? — спросил он, и в его голосе прозвучала плохо скрываемая усмешка.

— У тебя есть идеи получше? — Ева обернулась, и её взгляд был таким, будто она готова была запустить в него блюдечком.

— С радостью бы посмотрел, как ты приручаешь ежа молоком, — он присел на корточки, облокотился рукой на кровать, оказавшись совсем рядом с ней, — но, боюсь, это надолго.

— Что ты делаешь? — она отодвинулась, но не сильно.

— А на что похоже? — он уже заглядывал под кровать, пытаясь разглядеть ежа в полумраке. — Хочу его вытащить.

— Голыми руками? — голос Евы стал выше. — Ты с ума сошёл?

Глеб глухо рассмеялся.

— Хочешь, чтобы я его ногами вытащил? Или что? Определись уже.

— О, — Ева скрестила руки на груди, и в её голосе появилась та самая нотка, которая означала, что сейчас начнётся самое интересное, — я просто не хотела, чтобы ты заразился бешенством и умер. Но ты если такой умный, то давай, доставай его руками.

Глеб замер.

— Он бешеный? — переспросил он, и его рука, уже почти засунутая под кровать, замерла в воздухе.

— Проверь, — Ева смотрела на него с видом человека, который только что выиграл партию.

— Ева! — он выпрямился, и в его голосе появились нотки раздражения. — Ты его боишься, и хочешь, чтобы все вокруг боялись?

— Это дикий ёж, Смирнов, — она говорила спокойно, но в этом спокойствии была сталь. — Не морской из ресторана. Конечно, он может страдать бешенством. А может и не страдать.

— Класс, — Глеб выдохнул. — Ты меня обнадёжила.

— Ладно... — Ева поднялась, и в её голосе появились примирительные нотки. — Я... я принесу тебе два полотенца. Просто достань его так, чтобы он тебя не укусил. Или не поцарапал.

Она зашла в ванную, и Глеб, оставшись один, посмотрел под кровать. В темноте блеснули два чёрных глаза. Ёж сидел неподвижно и, кажется, был абсолютно не намерен выходить.

— Переживаешь за меня? — крикнул он в сторону ванной.

Ответом ему было два полотенца, которые прилетели в него с такой силой, будто их метала профессиональная спортсменка. Глеб поймал их, усмехнулся и повернулся к кровати. Ева тем временем нашла коробку из-под обуви, подошла и села рядом с ним на пол.

Он посмотрел на неё. Она сидела, поджав ноги, с коробкой на коленях, и её лицо было сосредоточенным, почти торжественным.

— Золотова, — сказал он, — я его убивать не собираюсь. Мы с братом в такой коробке в детстве хомяка хоронили.

— Смирнов, ты дурак? — она посмотрела на него с таким выражением, будто он только что сказал, что луна сделана из сыра. — Мы положим туда ежа и отнесём его в лес. Живого. Здорового. И, надеюсь, не бешеного.

— И почему только с тобой я попадаю в такие ситуации? — вздохнул он, обматывая руки полотенцем.

— Во-первых, ты сам приехал, — напомнила она. — Во-вторых... ты сам приехал. Так что меньше болтай и делай уже что-нибудь — например, доставай ежа.

Глеб засунул руки, обмотанные полотенцами, под кровать. Ёж зашипел, выпустил иголки и попытался отползти дальше в темноту, но Глеб был быстрее. Он аккуратно, но уверенно подхватил колючий комок, придерживая его через толстую ткань, и вытащил на свет.

— Давай коробку! — скомандовал он, и Ева, не мешкая, подставила коробку.

Ёж шлёпнулся на дно, фыркнул, выпустил иголки и замер, глядя на них чёрными бусинками глаз. Ева смотрела на ежа, потом на Глеба, и её лицо, только что такое напряжённое, вдруг расплылось в улыбке. Широкой, искренней, благодарной. Она бросилась к нему, обняла, прижалась щекой к его плечу.

— Спасибо! — выдохнула она, и её голос звенел от счастья.

Глеб замер. Её волосы пахли полевыми цветами, её руки обнимали его так, будто он спас её от чего-то страшного, а не просто вытащил ежа из-под кровати. Он чувствовал её тепло, её дыхание, её радость — такую живую, такую настоящую, что у него перехватило дыхание.

А потом она опомнилась. Резко отпрянула, отодвинулась на безопасное расстояние, и её щёки залились краской.

— Золотова, — Глеб усмехнулся, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё ещё колотилось что-то, чему он не давал имени, — ты так последнему экзамену не радовалась.

— Забудь, — сказала она, глядя на него с вызовом. — То, что сейчас было, забудь.

— Нет, — он улыбнулся той самой наглой улыбкой, которая сводила её с ума, — никогда.

Она бросила на него убийственный взгляд, но в этом взгляде не было злости. Только смущение, которое она пыталась спрятать.

— Пойдём уже, — сказала она, поднимаясь. — Вернём его домой.

Ева взяла коробку, положила туда нарезанное яблоко, и ёж, привлечённый запахом, тут же зашуршал, принюхиваясь. Глеб открыл дверь, пропуская её вперёд, и они спустились на первый этаж, затем вышли на крыльцо.

На улице было солнечно. Дедушка стоял у поленницы, размеренно, с той спокойной силой, которая бывает у людей, привыкших к физическому труду, колол дрова. Увидев их, он выпрямился, опёрся на топор.

— Дедуль, доброе утро! — крикнула Ева, и её голос звучал так беззаботно, будто в её комнате никогда не было ежей. — Мы в лес, выпускать ежа!

Дедушка кивнул. Ничего не сказал, только проводил их долгим взглядом, который скользнул по Еве, по коробке в её руках, по Глебу, стоящему рядом. И в этом взгляде было что-то, от чего Глебу стало чуть неуютно. Что-то, похожее на предупреждение.

Они пошли через поле к лесу. Трава была высокой, ещё влажной от утренней росы, и Глеб чувствовал, как его новые кроссовки намокают. Ева шла впереди, легко, почти бежала, и её смех разлетался по полю, пугая птиц.

— Ты что, боишься, что он сбежит? — крикнул он, догоняя её.

— Он может передумать! — ответила она, не оборачиваясь. — Ежи своенравные. А этот особенно.

В лесу было прохладно и тихо. Солнце пробивалось сквозь кроны, и лучи его, золотые, длинные, падали на мох, на старые корни, на лесную подстилку, усыпанную прошлогодними листьями. Ева выбрала полянку на опушке, опустилась на корточки и открыла коробку.