— Вам повезло, что здесь дети, — сказал он, и его голос стал тише, но опаснее. — И я не могу повторить то, что было в баре. Но вы бы знали, как руки чешутся.

— Москвич, а белую маечку заляпать не боишься? И очочки то сними, в глазёнки твои наглые посмотреть хочу. — усмехнулся Косой.

— Да без проблем, — Глеб снял очки. — Только скажи, в какой именно глаз тебе смотреть? — съязвил Глеб, намекая на его косоглазие.

Пару людей, стоявших близко, прыснули со смеху.

Косой оскалился и шагнул вперёд, но не успел сделать и шага.

Потому что из-за угла, не спеша, вышел старый мерин Граф. Он был стар, мудр и обладал чувством юмора, которое проявлялось в самые неожиданные моменты. Он подошёл к Косому сзади, схватил его за поясницу зубами и... дёрнул.

Штаны Косого, старые, когда-то джинсовые, не выдержали натиска лошадиных челюстей. Раздался звук раздираемой ткани, и Косой, выпучив глаза, схватился за сползающие штаны, на которых красовалась огромная дыра.

— Ах ты... — начал он, но Граф, недовольный тем, что его отвлекли от важного дела, лягнул его. Не сильно, но достаточно, чтобы Косой отлетел в сторону.

Петрович, поняв, что ситуация становится сюрреалистической, схватил друга за плечо.

— Уходим, Косой. Позорище.

Косой, придерживая штаны одной рукой и отбиваясь от другой, которая, казалось, сама тянулась дать кому-то в глаз, попятился к выходу.

— Мы ещё вернёмся! — крикнул он на прощание, но это прозвучало так жалко, что несколько гостей засмеялись.

Глеб повернулся к инвесторам.

— Извините за беспокойство, — сказал он, возвращая солнечные очки. — Местные достопримечательности.

Елена Андреевна улыбнулась, но улыбка была натянутой. Владимир Петрович кивнул, но в его глазах появилась тревога.

Сергей Смирнов, стоявший в стороне, не упустил момента.

— Видите, — сказал он, обращаясь к инвесторам, — здесь не самый лучший контингент. А владельцы не могут справиться даже со своими лошадьми. За милым фасадом скрываются убытки и куча долгов.

— Сергей Петрович, это не так, — начала Ева, но он её перебил.

— Я лишь констатирую факты, — он пожал плечами. — Решать вам.

Инвесторы переглянулись.

— Знаете, — сказал Владимир Петрович, — нам уже пора. Спасибо за мероприятие, было очень интересно.

— Мы подумаем над вашим предложением, — добавила Елена Андреевна, но в её голосе уже не было прежнего энтузиазма.

Они ушли, оставив Еву и Глеба стоять в опустевшей беседке.

— Твой отец... — начала Ева, но Глеб её перебил.

— Я знаю.

— Ты мог бы ему сказать что-то.

— Что? — он повернулся к ней, и в его глазах была усталость. — Что он не прав? Он всегда считает себя правым. Его не переубедить.

— Ты даже не попытался, — тихо сказала Ева, и в её голосе была такая боль, что Глеб не нашёл, что ответить.

--

После ярмарки, когда последние гости разошлись, а гирлянды ещё не погасли, Вячеслав Золотов подошёл к Сергею Смирнову. Тот стоял у своей машины, поправлял манжеты, и вид у него был такой, будто он только что вышел из светской гостиной, а не с помятой лужайки конного клуба.

— Сергей Петрович, — голос дедушки был ровным, но в нём чувствовалась сталь, которую годы не смогли сточить. — Сегодня у нас свободное посещение для всех. Но впредь я не желаю видеть вас в своём клубе. Ни с деловыми предложениями, ни без.

Сергей поднял голову, и на его губах заиграла лёгкая, почти снисходительная улыбка.

— Как невежливо, Вячеслав Николаевич, — сказал он, — не хорошо так общаться с будущими родственниками.

Дедушка замер. Его брови медленно поползли вверх, но он не проронил ни слова.

— Как же так, вы не знали? — Сергей сделал паузу, наслаждаясь моментом. — Мой сын и ваша внучка помолвлены. Уже почти месяц. Очень жаль, что в вашей семье есть секреты, о которых вы не знаете.

Он улыбнулся — вежливо, с холодным превосходством, — кивнул и сел в машину. Двигатель заурчал, и чёрный внедорожник скрылся за воротами, оставив после себя только запах дорогого парфюма и тяжёлую, давящую тишину.

Вячеслав Золотов стоял посреди двора, глядя вслед уходящей машине. Его руки, натруженные, с тёмными пятнами на коже, безвольно висели вдоль тела. Он не чувствовал ни ветра, ни вечерней прохлады. Только одно — холод, который разливался внутри, вытесняя всё остальное.

Территория клуба опустела, только гирлянды всё ещё покачивались на ветру, и где-то вдалеке слышались голоса — это Нина Васильевна собирала посуду. В конюшне, куда Ева пришла вместе с Сёмой и Глебом, было тихо. Молния лежал на боку — для лошади это был плохой знак — и тяжело дышал. Ветеринар, пожилой мужчина с умными глазами и усталым лицом, осматривал его, что-то записывал в блокнот.

— Пока ничего не ясно, — сказал он, выпрямляясь. — Нужно сдать анализы. Но вы не отчаивайтесь. Лошади — крепкие животные.

— Спасибо, — тихо сказала Ева, провожая его.

Когда они вышли из конюшни, Сёма, который всё это время молчал, вдруг взорвался.

— Ты эгоистка! — крикнул он, и его голос дрожал от обиды. — Я тебе говорил, что Молнии плохо! Говорил! А ты не послушала! Ты вышла выступать, и теперь ему хуже!

— Сёма, я не знала... — начала Ева, но он не дал ей договорить.

— Ты никогда меня не слушаешь! — он вытер глаза рукавом. — Никогда!

Он развернулся и убежал в дом.

Ева хотела пойти за ним, но дедушка, который вышел из тени, остановил её.

— Оставь, — сказал он, и его голос был холодным, чужим. — Ему нужно побыть одному. А тебе... тебе нужно объясниться.

Он посмотрел на неё, потом на Глеба.

— О помолвке.

Ева замерла. Сердце её колотилось где-то в горле, и она не знала, что сказать.

— Дедушка, я... — начала она.

— Да, Вячеслав Николаевич, — Глеб шагнул вперёд, и его голос был твёрдым. — Мы с Евой вместе. Я люблю её. И я сделал ей предложение.

Дедушка смотрел на них. Его лицо было непроницаемым, и только глаза — такие же голубые, как у Евы — выдавали бурю, которая бушевала внутри.

— Ты соврала мне, — сказал он, и его голос был ровным, но в этом спокойствии было что-то страшное. — Когда я спрашивал тебя о Смирнове, ты соврала. Не посчитала нужным сообщить о своей помолвке. Не сказала мне об инвесторах. О том, что всё это ты устроила — чтобы получить их деньги. Ты всё решила сама. Видимо, моё мнение тебя не интересует, раз я узнаю обо всём из уст Смирнова-старшего.

— Это не так, дедушка, — Ева чувствовала, как слёзы подступают к горлу, но она не позволяла им пролиться. — Я хотела помочь. Я хотела привести инвесторов, чтобы у нас были деньги...

— Деньги? — дедушка усмехнулся, и в этой усмешке было столько горечи, что у Евы защемило сердце. — Так тебя теперь волнуют только деньги? Ты поэтому сошлась с сыном Смирнова?

Ева замолчала. Слова застряли в горле, и она стояла, не в силах произнести ни звука. Слёзы стояли в глазах, но она не позволяла им выйти.

Глеб не выдержал.

— Да вы серьёзно что ли? — он шагнул вперёд, и его голос был громким, почти злым. — Она всё делает ради этого клуба! Работает на двух работах, учится на бюджете, помогает вам, Сёме, лошадям! Она не спит ночами, когда вы болеете! Она забыла о себе, о своей жизни, о том, что она — девушка, у которой могут быть свои желания, свои мечты! А вы? Вы когда-нибудь спрашивали её, чего она хочет? Или вам всё равно, лишь бы она была удобной, послушной, всегда рядом?

Он говорил быстро, горячо, и каждое его слово было как удар.

— Она не эгоистка, — продолжал он. — Это вы эгоисты. Вы. Она тащит всё на себе, а вы только и делаете, что требуете, обижаетесь, обвиняете. Вы хоть раз спросили её, легко ли ей? Хоть раз?

Дедушка молчал. Его лицо, только что такое непроницаемое, вдруг стало старым, уставшим. Он посмотрел на Еву, потом на Глеба, потом снова на Еву.

— Ты многого не знаешь.

— Я знаю одно, — ответил Глеб, и его голос стал спокойнее. — Я люблю её. И я никогда не позволю, чтобы её обижали. Даже вы.