Феликс тяжело вздохнул.

— Расслабься, — произнёс он негромко.

Но расслабиться было невозможно. Под его взглядом дыхание сбивалось, сердце било в горле. И я вдруг почувствовала, что вот-вот начну икать. Он приподнялся на локте, его лицо оказалось опасно близко. Глаза — спокойные, тёмные, слишком внимательные. Мгновение — и он перевёл взгляд чуть ниже, на мои губы.

— Какие они… на вкус? — спросил он тихо, с той ленивой усмешкой, в которой сквозило и раздражение, и желание, и вызов.

Воздух словно вырвало из комнаты. Я замерла, машинка в руке перестала жужжать, и только гул крови стучал в ушах.

— Что?.. — выдохнула я, не веря, что услышала это вслух.

Он подался вперёд, медленно, будто давая время — но не для того, чтобы уйти. Я увидела, как его рука сдвинулась с кушетки, и в тот миг меня охватил панический страх.

— Нет! — выкрикнула я, резко откатываясь на кресле, машинка чуть не упала с колен.

Воздух дрожал от тишины. Он замер, не дотронулся. Глаза холодные, как лёд — и только в уголках рта мелькнуло что-то вроде усмешки.

— Громко, — сказал он тихо. — Но ясно.

Он снова откинулся на кушетку, будто ничего не случилось, и закрыл глаза, давая понять — разговор окончен. Я сидела неподвижно, сжимая машинку так, что побелели костяшки пальцев. Пыталась отдышаться, заставить себя просто продолжить работу. Но кожа под пленкой вдруг показалась мне тоньше, чем обычно, и каждый вдох — опасным.

Рука дрожала, когда я включила машинку. Жужжание прорезало тишину, и звук показался слишком громким — будто гул перед грозой. Феликс сидел на кушетке, полуприкрыв глаза, и наблюдал за мной. Неспешно, спокойно, так, как хищник следит за тем, кого решил не трогать… пока. Я заставила себя сосредоточиться. Линия за линией, контур выстраивался чётко, уверенно. Лишь бы не дрожать. Лишь бы не думать.

Когда всё было закончено, я аккуратно наклеила заживляющую плёнку, выключила машинку и встала.

— Готово, — тихо сказала я.

Феликс кивнул, посмотрел на татуировку, потом на меня. Этот взгляд прожигал насквозь, и я вдруг почувствовала, как хочется, чтобы он просто ушёл. Просто… вышел и оставил мне воздух.

Я отвернулась, начала собирать инструменты, краски, но почувствовала, как чьи-то руки легли мне на талию. Тёплые, тяжёлые ладони. Я вздрогнула, не успев отреагировать, — он аккуратно, но уверенно притянул меня к себе. Спиной я ощутила жар его тела, ровное дыхание у виска.

— Ты ведь так и не поблагодарила, ягодка, — его голос был низким, почти хриплым, и отдался где-то в груди.

— За… за что? — выдохнула я, чувствуя, как сердце бьётся слишком быстро.

Я пыталась вырваться, но это было всё равно что двигать бетонную стену — он не сжимал сильно, но и не позволял уйти.

— За то, что теперь тебя никто не тронет, — тихо сказал он, скользнув взглядом вбок, будто видя то, чего не видела я. — Я позабочусь, чтобы в университете все поняли, кто ты.

Я не знала, как это понимать. В его словах звучала угроза и… защита. Нечто между.

— Не нужно, — едва выговорила я. — Я сама справлюсь.

Феликс чуть хмыкнул, но руки отпустили. Он отступил, позволив мне вдохнуть. Я всё ещё чувствовала, как по коже расходится дрожь, будто от электричества. Он направился к двери, не оборачиваясь.

— Посмотрим, — бросил он коротко. — Но я предупреждал — теперь ты под моей защитой, хочешь ты того или нет. Ты моя.

Когда дверь за ним закрылась, я опустилась на стул. Всё тело ещё гудело — от напряжения, от непонимания, от странного, пугающего тепла, которое он оставил после себя.

Мысли роились одна за другой, мешая сосредоточиться. Кто он, Феликс Волков? Угроза, от которой нужно держаться подальше, или человек, в котором есть что-то большее, чем показное равнодушие и опасная сила? Я не находила ответа. Только тяжесть в груди и странное ощущение, будто кто-то сдвинул привычные границы моего мира.

Резкий стук в дверь заставил меня вздрогнуть. В кабинет почти влетел Кирилл — как всегда с деланой улыбкой и сияющими глазами.

— Ну что, Терентьева, поздравляю! — бодро произнёс он, похлопав в ладони. — Клиент доволен, оставил щедрые чаевые, специально для тебя.

Он протянул конверт. Я посмотрела на него, потом на руки — и поняла, что не могу даже улыбнуться. Щедрость Волкова казалась чем-то издевательским, почти личным напоминанием.

— Спасибо, — выдавила я тихо, пряча конверт в ящик стола.

— Ты чего такая? — Кирилл прищурился. — Неужели устала от денег?

Я выдохнула, чувствуя, как силы стремительно уходят.

— Просто устала. На сегодня ко мне больше никого не записано… можно я уйду пораньше?

Он пожал плечами, всё ещё изучая меня взглядом.

— Ладно, Терентьева. Только завтра без опозданий.

Я кивнула, и уже через минуту выбежала на улицу. Воздух казался вязким, но всё равно — свобода. Шум машин, вечерний ветер, шаги по асфальту. Хотелось просто идти, не оглядываться, не думать. Я свернула к университету, привычно обогнула здание и почти добежала до общежития, когда кто-то резко перехватил меня за запястье. Я вскрикнула — слишком устала, чтобы сдержаться, — и резко обернулась. Передо мной стоял Глеб. Тот самый — спокойный, рассудительный, вечно с чуть усталой улыбкой. Теперь же он выглядел встревоженным.

— Карина? — он нахмурился, отпуская мою руку. — Прости, не хотел пугать. Я звал, ты не слышала.

Я выдохнула, чувствуя, как сердце всё ещё бешено колотится.

— Глеб… не надо так, я и без того сегодня на грани инфаркта.

Он чуть улыбнулся, но глаза оставались серьёзными.

— Что-то случилось? Ты выглядишь… будто сбежала из ада.

Я попыталась усмехнуться, но получилось лишь беспомощно развести руками.

— Возможно, так и есть, — тихо ответила я.

— Могу я тебя угостить чашечкой кофе?

Тепло чашки приятно обжигало ладони — тонкий аромат облепихи и меда поднимался паром, касался лица, будто пытаясь согреть изнутри. За окном моросил дождь, по стеклу медленно стекали капли, отражая мягкий свет уличных фонарей. В кафе царила та особенная осенняя тишина — не гробовая, а уютная, сотканная из тихих разговоров, звона ложечек и приглушённого джаза из колонок.

Между горшками с зеленью на подоконнике дымились две чашки — одна моя, вторая Глеба. Лампочки под потолком светили тепло, будто янтарь, и всё вокруг казалось немного нереальным — как будто мир наконец замедлил бег.

Глеб, сидевший напротив, вздохнул и провёл рукой по волосам.

— Я слышал, что случилось на посвящении, — произнёс он наконец. — Но нас тогда не было в зале. Мы вышли встретить друзей, а когда вернулись — всё уже закончилось. Мне жаль.

Я опустила взгляд в чашку.

— Тебе не нужно объясняться, — тихо ответила я. — Я ведь тебя ни в чём не упрекаю.

Он на мгновение замолчал, потом чуть усмехнулся, будто пытаясь разрядить обстановку.

— Знаешь, Волков в этот раз дал жару. Запретил любые вечеринки на ближайшие полгода. А ещё сказал, что к тебе теперь должны обращаться только учтиво и на «вы».

Я не знала, что на это сказать. В груди всё будто застыло. Хотелось спросить — зачем ему всё это? Но слова не находились.

Глеб посмотрел на меня внимательно, чуть нахмурившись.

— Слушай… что у тебя с Феликсом?

Я подняла глаза.

— Ничего, — коротко ответила я.

Он криво усмехнулся, откинувшись на спинку стула.

— Хм. Похоже, Волков другого мнения.

Я отвела взгляд к окну, где дождь теперь шел гуще, стирая очертания улицы. Тёплый чай остывал, но пальцы всё ещё не отпускали чашку — словно она могла защитить от чего-то большего, чем просто холод.

Глеб немного подался вперёд, положил локти на стол, глядя на меня из-под бровей — без осуждения, но с тем самым вниманием, от которого не спрячешься.

— Послушай, — начал он тихо, почти шёпотом, чтобы нас не услышали за соседними столиками. — Он… не давит на тебя?

Я медленно поставила чашку, следя, как капля янтарного чая стекает по ободку. Хотелось сделать вид, что не поняла вопроса, отшутиться, отвести тему. Но от голоса Глеба, от этой его искренней тревоги внутри будто что-то надломилось.