Тело отозвалось привычным страхом, но сон не отпускал. И вдруг картинка сменилась — я снова ребёнок, крошка лет четырёх, в стареньком пальто и розовой шапке с помпоном. Меня крепко обнимает мама — тёплая, родная. Я утыкаюсь носом в её щёку, цепляюсь за неё изо всех сил, боюсь отпустить.

— Не уходи, мам… пожалуйста, не уходи… — прошептала я, не замечая, что слова срываются с губ вслух.

Но запах был другой. Не мамин. Ментолово-древесный, прохладный, как осеннее утро, и сильный, густой. Тот, что всегда оставался после него. Мама исчезла — вместо неё чьи-то другие руки. Сильные, уверенные, надёжные. Они обняли меня осторожно, но крепко, прижимая к себе. Я не поняла — сон это или нет. Может, память. Может, мираж. Стало тепло. Так спокойно, будто впервые за долгое время.

И я просто позволила себе провалиться в сон глубже — туда, где не было ни боли, ни страха, ни Волкова, ни обид, только глухое, тихое чувство безопасности, от которого щемило сердце.

Я зевнула, чувствуя, как веки нехотя поднимаются, а сознание медленно возвращается. Комната была наполнена мягким, рассеянным светом — то ли от утреннего солнца, то ли от лампы где-то в углу.

На столике у кровати лежал аккуратно упакованный мерч «Эскапизма» — тёмная коробка с серебряным логотипом, перевязанная лентой. Я невольно улыбнулась. Значит, не сон. Скорее всего Феликс оставил для меня.

Было тепло. Слишком тепло, будто меня окутали одеялом, но... что-то было иначе. Слишком плотное, живое, дышащее рядом. Я моргнула, напрягаясь. Медленно осознала, что меня обнимают. Я спиной прижата к кому-то горячему и плотному — и даже гадать не надо. Волков. Всё внутри будто застыло: дыхание перехватило, мышцы свело, а мысли разбежались в панике. Я боялась шевельнуться, боялась даже дышать громче. Может, просто аккуратно выбраться? Потихоньку, без звука…

Я уже осторожно приподнялась, когда сильная ладонь легла мне на талию, не давая двинуться.

— Ещё часик… поспим, — пробормотал он хрипловато, не открывая глаз.

Я застыла, а потом, осмотревшись, отметила главное: я в той же одежде, что и вчера. И он — без рубашки, но в брюках. От сердца отлегло. Неизвестно почему, но это оказалось важно.

Феликс чуть сильнее прижал меня к себе, и я, выдохнув, позволила себе чуть расслабиться. Осторожно уложила голову ему на плечо, чувствуя, как равномерно вздымается его грудь. От него пахло чем-то свежим, ментоловым, с нотками дерева и холода. И почему-то — не тревожно, а спокойно. Даже… приятно.

Я закрыла глаза, не думая, что скажу, когда он проснётся. Пока просто хотелось ещё чуть-чуть побыть в этом странном, но безопасном тепле.

Незаметно для себя я снова задремала — то ли от тепла, то ли от усталости.

Проснулась от странного ощущения — лёгкие, размеренные движения по спине, будто кто-то убаюкивал меня, не давая окончательно проснуться.

Медленно открыла глаза. Феликс уже не спал. Лежал, глядя в потолок, задумчивый, сосредоточенный. Его рука по-прежнему двигалась по моей спине, плавно, почти машинально, будто это стало привычкой. Я замерла, не сразу решаясь напомнить ему, что я вообще-то не подушка. Когда он заметил, что я проснулась, уголок его губ чуть дрогнул.

— С добрым утром, ягодка, — произнёс он спокойно, будто так и должно быть.

Я нахмурилась, чувствуя, как к щекам приливает кровь.

— Что ты вообще тут делаешь? — спросила я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, но получилось, кажется, слишком растерянно.

Феликс чуть повернул голову ко мне, взгляд спокойный, без намёка на смущение.

— Ты вчера уснула в машине, — сказал он буднично. — Донёс тебя до комнаты. Но потом… тебе что-то снилось. Ты сама меня схватила и просила не отпускать.

Я затаила дыхание. Воспоминание всплыло само собой — сон, запах, объятие… и мама. Я сжала пальцы в кулак, не зная, что сказать. Феликс вдруг легко, без усилия, приподнял меня, усаживая к себе на бедра. Я в тот же миг вспыхнула, будто пламя поднесли к лицу.

— Эй! — выдохнула я, чувствуя, как всё внутри сжалось. — Что ты...

Он будто не обратил внимания на моё смущение — лежал всё так же спокойно, чуть прищурившись, с тем самым задумчивым выражением, что всегда настораживало.

— Как зовут твоего отчима? — спросил он внезапно.

Я моргнула. Вопрос выбил из колеи.

— Зларский… Иван, — ответила автоматически, не понимая, к чему это.

Феликс на секунду задумался, а в его взгляде промелькнуло что-то холодное, аналитическое.

— Понятно, — тихо сказал он, глядя куда-то мимо меня. — Ясно.

Меня передёрнуло. Откуда-то пришло ощущение, будто он знал больше, чем говорил. И это знание — не радовало его вовсе.

Он поднял на меня взгляд снизу вверх — спокойный, прищуренный, чуть ленивый, но в нём было что-то такое, от чего у меня внутри всё перевернулось.

— Я очень хочу тебя поцеловать, — тихо сказал Феликс, почти шепотом, будто признавался не мне, а самому себе.

Я от неожиданности дернулась и... икнула. Самое неуместное, что вообще могло произойти в этот момент. Феликс тихо усмехнулся, уголки губ дрогнули.

— Не переживай, ягодка, — сказал он мягко. — Не сделаю этого. Пока ты сама не попросишь. Или не поцелуешь первая.

Я нахмурилась, сжимая кулаки.

— Этого никогда не будет, — ответила я, стараясь, чтобы звучало уверенно.

Но он лишь чуть приподнял бровь, а в глазах мелькнуло что-то вроде весёлой жалости — как будто я сказала нечто наивное.

— Посмотрим, — спокойно произнёс он.

Я сжала губы. В голове вдруг всплыло воспоминание — тату-салон, крик, собранный Алекс и испуганный начальник, держась за нос. Сердце кольнуло догадкой.

— Это ты был причастен к тому, что Алекс ударил Кирилла Ануровича? — спросила я, чуть прищурившись.

Реакция последовала мгновенно. Феликс резко сел, и теперь между нами почти не осталось расстояния. Я не удержалась, потеряла равновесие и инстинктивно вцепилась в его плечи — под ладонями чувствовалось тепло, сила, упругая кожа. Щеки мгновенно вспыхнули.

— Это было всего лишь предупреждение, — спокойно сказал он, не отводя взгляда. — Чтобы начальник не позволял себе лишнего.

Я выдохнула, чувствуя, как внутри поднимается смесь облегчения и раздражения.

— Феликс… — начала я, потом вздохнула и чуть тише добавила: — Могу я тебя попросить об одной вещи?

Он приподнял подбородок, чуть склонив голову набок. Его улыбка стала мягче, почти лениво-хищной. Он наклонился ближе — так, что его дыхание коснулось моей щеки.

— Любопытно, — прошептал он. — О чём ты попросишь, ягодка?

— Я… — начала я, чувствуя, как в горле пересохло. — Я готова пойти на уступки. Но… — я глубоко вдохнула, стараясь не сбиться с мысли. — Тогда и ты должен делать то же самое.

Он чуть прищурился, но молчал, выжидая.

— Мне тяжело, — выдохнула я, глядя в сторону. — Морально тяжело. Я устала. Я… просто не выдерживаю всего этого давления.

Мои пальцы невольно сжались на его плечах.

— Ты сильный, богатый, властный. Ты привык получать всё, что хочешь. А я — нет. Мы росли в разных условиях, у нас разные миры. Я прошу тебя только об одном: попробуй понять меня.

Феликс молчал несколько секунд, потом медленно поднял руку и провёл кончиками пальцев по моим волосам. Его ладонь почти невесомо коснулась щеки, пальцы убрали прядь, заправили за ухо — осторожно, будто я могла рассыпаться от любого неловкого движения. Потом он чуть наклонился, и его губы коснулись моей ключицы — не поцелуй, а лёгкое, тёплое дыхание, обжигающее кожу. Я непроизвольно втянула воздух, сердце забилось чаще.

— Почему вдруг об этом заговорила? — спросил он негромко, голос охрип, будто сдерживал что-то.

Я сглотнула.

— Потому что… — дыхание сбилось, слова путались. — Потому что я не понимаю, как себя с тобой вести. Мне… странно хорошо рядом с тобой. И страшно.

В памяти всплыл тот поцелуй — спонтанный, оглушительный, как вспышка. Я вспомнила вкус его губ, его дыхание, то, как всё внутри будто загорелось. И ужас в том, что я хотела это снова. Но я не могла сказать этого. Вместо этого я прошептала: