— Забудь, — бросила я, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Феликс протянул руку и кончиками пальцев коснулся моей щеки. Движение было почти нежным, но в нём чувствовалась сила, от которой перехватывало дыхание.

— Зря ты меня боишься, — сказал он спокойно.

Я тихо вздохнула, собравшись с мыслями, и спросила, не глядя на него:

— А ты? Ты хоть чего-нибудь боишься, Феликс?

Он чуть нахмурился, будто вопрос задел что-то личное.

— Есть вещи, — медленно произнёс он. — Но это не страх. Скорее… опасения.

— Будь ты на моём месте, — ответила я глухо, — вряд ли бы обрадовался всему этому.

Мы замолчали. Тишина повисла вязко, тягуче, и я услышала, как за окном лениво урчит двигатель проезжающей машины, как где-то за стеной включили фен. Всё вокруг будто стало слишком реальным.

Феликс долго смотрел на меня. Его взгляд стал мягче, в нём не было больше ни злости, ни давления — только странная, тихая усталость.

— У тебя потухли глаза, — сказал он наконец. — Это самое страшное, что я видел, ягодка.

Я не знала, что ответить. Горло сжалось, внутри всё спуталось. Волков медленно выдохнул, отступил на шаг назад, вернул себе обычную отрешённость и ровным тоном произнёс:

— Если ты закончила работу, я подвезу тебя до общежития.

Я чуть кивнула. Всё равно спорить бессмысленно. Он всё равно сделает по-своему.

— Хорошо, — тихо сказала я, выключая лампу и убирая машинку.

И пока я натягивала куртку, Волков стоял у двери, глядя на меня так, будто видел не просто уставшую девушку, а что-то большее — неясное даже ему самому.

Машина мягко притормозила у общежития, мотор ещё какое-то время гудел, будто не решаясь замолкнуть. За окном висел осенний вечер — прохладный, с запахом мокрого асфальта и жёлтых листьев.

— Ты всегда можешь обратиться ко мне, — спокойно сказал Волков, не глядя в мою сторону. — Я решу любую твою проблему.

Я усмехнулась — тихо, почти беззвучно.

— Не обращусь, — ответила я. — Потому что все мои проблемы из-за тебя.

Феликс повернул голову. Его взгляд скользнул по моему лицу, остановился на глазах, и вдруг стало трудно дышать — будто воздух в салоне сгустился. Он чуть нахмурился, словно что-то обдумывал, и тихо произнёс:

— Всё стало бы проще, если бы ты просто согласилась со мной.

Я смотрела на него — долго, молча. Такой он и есть: упрямый, самоуверенный, невыносимый. Человек, который слышит только себя.

— Спасибо, что подвёз, — сказала я наконец.

Пальцы дрогнули на ручке двери, и я быстро вышла из машины. Холодный воздух обдал лицо, и стало легче. Не оборачиваясь, я поспешила к входу и скрылась за тяжёлыми дверями общежития, чувствуя, как где-то за спиной медленно стихает гул его мотора.

Я зашла в комнату, скинула кроссовки и рюкзак прямо у двери, не включая свет. Хотелось тишины. Через несколько минут раздался стук в дверь — курьер. Пакет с ужином оказался спасением: хоть сегодня не придётся стоять у плиты. Когда я вернулась к столу, взгляд сам собой упал на подоконник — белые розы исчезли. Теперь там стояли красные. Густые, бархатные, с алыми лепестками, будто нарочно — демонстративно. Я уставилась на них и криво усмехнулась. Интересно, если поменять замок, это хоть что-то изменит? Или Волков и его подельники и это сочтут мелочью?

Пока ела, читала лекции и дописывала реферат. Всё как обычно, размеренно, почти спокойно. Потом — душ, сон.

А утром — тот же привычный сценарий. Пробежка. Волков, как всегда, появился вовремя, будто знал каждую мою секунду. Мы бежали молча. Душ, универ, аудитории.

В коридоре я столкнулась с Машей и Ирой. И застыла. У обеих — под глазами одинаковые тёмные фингалы. Аккуратные, словно поставленные под копирку. На секунду я не смогла ни вдохнуть, ни выдохнуть. Сердце сжалось, будто от холода. Феликс говорил, что не поднимает руку на девушек. Но… солгал? Или… поручил кому-то?

Позже, из перешёптываний, из фраз, случайно пойманных в коридоре, картинка сложилась. Говорили, что всё было проще — Волков заставил Машу ударить Иру, а Иру — Машу. «Чтобы помнили», — так передавали его слова. — «Чтобы не трогали ягодку».

С этого дня в аудитории на меня никто не смотрел. Не шептались, не переглядывались. Только эта густая, вязкая враждебность в воздухе — будто я вдруг стала чужой.

А Феликс… Он, как всегда, был хладнокровным, уверенным. И когда его взгляд скользнул в коридоре по мне, я не знала, что страшнее — быть под его защитой или без неё.

Атмосфера в аудитории становилась невыносимой. Никто меня не трогал, не говорил со мной ни слова, но это молчание было хуже любого крика. Я буквально чувствовала на себе волны ненависти, презрения, осуждения — тяжёлые, липкие, от которых хотелось провалиться сквозь пол. Даже воздух будто стал гуще, стоило мне войти в аудиторию.

На перемене, выходя в коридор, я машинально подняла глаза — и замерла. У стены, напротив аудитории, стоял Глеб, с тем же немного ироничным взглядом, каким он всегда смотрел на всех, кто пытался его удивить. Я почти растерялась.

— Привет, — сказала я, чуть натянуто, но стараясь улыбнуться.

— Привет, — ответил он, всё так же не отводя взгляда. — Какие планы на вечер?

Я пожала плечами.

— Работа. После пар сразу туда.

Он на секунду задумался, потом сказал:

— В пять у нас будет гость — профессор Лебедев. Он читает лекцию по прикладной психологии и поведению в стрессовых ситуациях. Думаю, тебе может быть интересно.

Я удивилась — и правда, такое не каждый день случается.

— Не могу упустить такую возможность, — призналась я.

— Тогда встречаемся у фонтанчика, на первом этаже, — кивнул Глеб.

— Хорошо, — ответила я и почему-то почувствовала, как на душе стало чуть легче.

Хоть кто-то говорил со мной без скрытой злости. Когда он ушёл, я достала телефон. Надо было позвонить Кириллу и предупредить, что немного задержусь. Лучше пусть узнает от меня, чем будет ждать в пустом кабинете, раздражённый. Прозвенел звонок, начиналась следующая лекция.

На следующей перемене, я вышла из аудитории, пока остальные обсуждали что-то вполголоса, и, спустившись по лестнице, достала телефон. Секунду колебалась — всё-таки с Кириллом лучше не спорить, особенно если заранее предупредить. Набрала его номер.

— Алло, Кирилл? Это я. Сегодня немного задержусь, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — У нас дополнительная лекция от приглашённого профессора.

В трубке послышался театральный вздох.

— Это плохо, очень плохо, — протянул он нарочито укоризненно. — Но, раз уж я тебя ценю, разрешаю. Взамен — кофе со мной завтра утром. Без возражений.

Я сжала телефон крепче.

— Посмотрим, — коротко ответила я, не дав обещания.

— Вот и договорились, — довольно произнёс он и отключился.

Некоторое время я стояла с телефоном в руке, слушая, как гудки обрываются. А потом вдруг, как холодной водой, меня окатила мысль: а не слушает ли кто-то ещё этот разговор? Если Волков с лёгкостью залез в мой ноутбук, перехватывая переписку, — что мешает ему сделать то же самое с телефоном?

Эта мысль вонзилась под кожу, липкая, тревожная. Я невольно огляделась — словно могла заметить невидимые глаза, наблюдающие из-за угла. В груди защемило. Мир вокруг будто сузился, стал тише. Люди проходили мимо, смеялись, листали телефоны, но мне казалось, что я стою в стеклянной клетке, где каждый мой вздох под контролем. Если он действительно слушает... если следит... то где тогда граница между заботой и тюрьмой?

Профессор Лебедев оказался именно таким, каким и должен быть настоящий преподаватель — живым, увлечённым, немного рассеянным, но с искрой в глазах. Он говорил не как с аудиторией, а как с равными, будто мы участвовали в разговоре, а не просто слушали лекцию. На доске мелькали формулы и цитаты, но всё это не казалось сухим — наоборот, за каждой идеей чувствовалась страсть к науке, к поиску смысла.