О нас говорили постоянно. Каждый день, в каждой аудитории, в каждой беседке рождались новые слухи — один нелепее другого. Кто-то уверял, что я живу у Волкова, кто-то — что он мне платит за то, чтобы я не жаловалась. Плодились сплетни, множились, как грибы после дождя. Раньше меня это ранило, теперь — только утомляло.

На улице дул пронизывающий осенний ветер, и я зябко поёжилась. Феликс даже не стал останавливаться — прямиком направился к парковке, где стоял его чёрный внедорожник. Движения уверенные, быстрые. Он открыл дверцу, аккуратно посадил меня внутрь, пристегнул ремень безопасности, проверил, чтобы застёжка защёлкнулась.

Я только моргнула, глядя, как он обходит капот. Сел за руль, включил подогрев сидений, мотор загудел, и машина плавно выехала с парковки.

— Я ведь говорил, — устало, но с лёгкой усмешкой произнёс Волков, бросив на меня короткий взгляд. — Тебе нужно было теплее одеваться.

— Я… могла подхватить вирус, — хрипло выдавила я, откидываясь на спинку сиденья. — От кого-нибудь.

— От кого-нибудь, — повторил он с усмешкой. — Конечно. Но ничего, я тебя вылечу.

Я слабо приподняла брови, глядя на него из-под ресниц.

— Звучит как угроза.

— Возможно, — он засмеялся тихо, искренне, и это, как ни странно, чуть успокоило. — Но ты же знаешь, я угрозы обычно выполняю.

— Вот именно, — пробурчала я, натягивая рукава свитера до самых пальцев.

Феликс покачал головой, не отрывая взгляда от дороги.

— Тихо, ягодка. Доверься мне хоть раз без оговорок.

Я хотела ответить что-то колкое, но голос предательски осип, и остался только сиплый вздох. За окном мелькали улицы, сливавшиеся в осенний калейдоскоп — рыжее, серое, золотое. А в машине пахло кофе, кожей и чем-то родным, чем-то, что вызывало странное ощущение безопасности, несмотря на ворох слухов, кашель и разбитое состояние.

Вскоре Феликс внёс меня в квартиру уверенно. Я почти не сопротивлялась — горячая, обессиленная, с гулом в голове и хрипом в горле. Только когда он свернул не к моей комнате, а к своей, я попыталась что-то сказать, но лишь сипло кашлянула. Хотелось повозмущаться, но в глубине души я понимала — мне самой спокойнее рядом с ним.

Он аккуратно уложил меня на кровать, а я, будто ведомая чем-то внутренним, обвила его шею руками, прижалась, уткнулась щекой в его плечо. Ткань футболки чуть шершавила кожу, от него пахло кофе, мятой и чем-то тёплым, будто пряным. Феликс тихо рыкнул, низко, почти звериным тоном:

— Ты иногда по краю ходишь.

Я улыбнулась, чувствуя, как губы слегка дрожат.

— Ты же меня не тронешь.

Он посмотрел прямо в глаза, чеканно, коротко сказал:

— Пока да. Не трону.

Почувствовав, как его руки чуть напряглись, я нехотя ослабила хватку. Феликс поднялся, провёл пальцами по моим волосам, будто проверяя температуру, и сказал:

— Сейчас принесу лекарства.

Он вышел, дверь за ним тихо закрылась, и я осталась одна.

Комната… я раньше не была здесь. Это был совершенно другой мир — холодный, технологичный и… притягательный. Стены и пол отливали металлическим блеском, всё выглядело будто из будущего: хромированные поверхности, гладкие линии, ни лишней детали.

Огромная кровать, на которой я лежала, выглядела как произведение искусства — металлическое основание отражало мягкий свет, а серое постельное бельё казалось безупречно ровным. Огромное панорамное окно изогнутой формы открывало вид на ночной город — сотни огней, огни башен, магистрали, словно реки света.

В углу виднелся рабочий стол с несколькими мониторами, где на одном экране что-то мерцало — возможно, графики или камеры. Рядом — высокое кресло, идеально вписанное в минималистичный интерьер. На полке — несколько книг, пара металлических фигур, и ни одной личной детали, будто хозяин комнаты не позволял себе сентиментальности.

Я провела ладонью по прохладной простыне и подумала, что это место удивительно точно отражает Феликса. Строгое. Контролирующее. Безупречное. Но с каким-то глубинным теплом, которое чувствуется только, если задержаться здесь подольше.

Вскоре послышались шаги — ровные, уверенные. Волков возвращался.

Феликс вернулся тихо, но я почувствовала его ещё до того, как он вошёл — будто воздух сам стал плотнее, спокойнее. В руках у него был стакан воды и блистер с таблетками. Он присел на край кровати, протянул мне воду и сказал низким, спокойным голосом:

— Выпей.

Я послушно приняла стакан, глотнула. Таблетки прилипали к языку, но он не отводил взгляда, пока я не допила всё до дна. Поставил стакан на прикроватную тумбу и убрал выбившуюся из моих волос прядь, пальцы его были прохладными, чуть шершавыми, с лёгкой привычной силой.

— Скоро станет легче, — сказал он тихо, почти ласково.

Я лишь кивнула и опустилась на подушки, чувствуя, как будто тело стало ватным, голова кружится, а сознание плывёт где-то на границе сна. Сквозь хрип я шепнула:

— Побудь со мной…

Он не ответил. Просто молча снял свитер, лёг рядом, притянул к себе. Его рука легла мне на талию, другая — на плечо, и он чуть прижал меня ближе, как будто защищая от всего мира.

Грудь Феликса медленно поднималась и опускалась, дыхание ровное, тёплое, почти гипнотическое. Я слышала биение его сердца и чувствовала, как мой собственный ритм постепенно подстраивается под него. В его объятиях исчезали и жар, и боль, и усталость.

Так спокойно, так тепло… будто всё остальное больше не имеет значения.

И прежде чем успела осознать, что хочу ещё хоть немного послушать его дыхание, я уже проваливалась в спасительный, глубокий сон.

Мне снилась какая-то ерунда — обрывки разговоров, какие-то странные образы, будто я стою на перроне и вокруг всё тает, расплывается в дымке. Голоса звучат, как из-под воды, и вдруг я резко открываю глаза. Темно.

На стене пляшет слабое отражение света — монитор. Феликс сидит за столом, сосредоточенно что-то печатает, экран отражается в его лице, придавая ему чуть отстранённый, холодный вид.

Я ворочалась, стонала — жарко, будто в комнате плюс сорок. Простыня сбилась комком, дыхание тяжёлое. Я ворчу:

— Мне… жарко…

Голос сиплый, почти чужой. Феликс мгновенно отвлекается от работы, отодвигает кресло и подходит. Свет от монитора скользит по его силуэту, по напряжённым плечам. Он смотрит на меня внимательно, чуть склоняясь. Только сейчас замечаю — на мне свободная футболка, явно не моя. Наверное, он сам переодел, когда я спала, но в этот момент мне всё равно — так плохо, что ни сил, ни мыслей не осталось.

— Померяем температуру, — спокойно говорит он, доставая электронный градусник.

Я послушно киваю, чуть сажусь. Через минуту слышится короткий писк. Феликс смотрит на экранчик, хмурится, потом коротко выдыхает сквозь зубы и уходит, не говоря ни слова.

Возвращается почти сразу — с таблетками и холодным компрессом.

— Выпей.

Я глотаю, не споря. Холодное прикосновение ко лбу вызывает вздох облегчения. Тело словно постепенно отпускает.

Феликс поправляет одеяло, тихо шепчет:

— Спи. Я рядом.

Я проваливаюсь обратно в сон, но на границе сознания успеваю заметить, как он возвращается к компьютеру. На экране — какие-то графики, цифры, схемы. Он сидит, опершись локтем о стол, подбородок на руке, взгляд сосредоточенный и усталый.

Последняя мысль перед тем, как снова заснуть — вот ведь, даже ночью он всё держит под контролем… даже мой сон.

Я просыпаюсь от того, что пытаюсь закинуть ногу на одеяло — тщетно. Оно какое-то слишком твёрдое, неподатливое. Ворчу сквозь сон, с усилием переворачиваюсь, но холод пробирает до костей. А сверху, наоборот, странно тепло, уютно. Тепло не от пледа — живое, тёплое, ровное дыхание рядом.

С усилием приоткрываю один глаз и… понимаю. Это не одеяло. Феликс. Он лежит рядом, одет, видимо, так и уснул, сидя, а потом лёг. Его рука крепко, но осторожно держит меня, не давая скатиться с кровати. И я всё это время пыталась закинуть ногу не на одеяло, а прямо на него.