Он резко повернулся ко мне, глаза потемнели.

— Болтология. Зачем мне с ним разговаривать, если он руки распускает? Я решил вопрос — быстро и эффективно. Всё. Больше этот тип даже не подумает к тебе подойти.

— Но какой ценой? — я сжала ладони, чувствуя, как внутри поднимается обида. — Ты не можешь просто решать всё ударами!

Феликс подошёл ближе, его плечи напряжены, взгляд — холодный, стальной.

— Зато я могу решать, как будет дальше. — Он сделал паузу, будто прицеливаясь. — Больше ты не будешь там работать. Я так решил.

Слова ударили не хуже кулака. Я выдохнула, почти не веря, что услышала это всерьёз.

— Что?

— Ты слышала. — Он говорил тихо, но с нажимом, тем самым тоном, от которого холодеет спина. — Никаких салонов, никаких клиентов. Хватит.

— А мне, значит, сидеть дома и ждать, пока ты решишь, что мне можно делать, а что нет? — голос сорвался, в груди защемило. — Ты хочешь видеть рядом безвольную куклу?

Он сжал челюсть, пальцы нервно дёрнулись.

— Я хочу видеть рядом женщину, которую никто не посмеет тронуть.

— А я — хочу, чтобы меня уважали, а не запирали под стеклянным колпаком! — выдохнула я, чувствуя, как глаза наполняются горячими слезами. — Я не вещь, Феликс. Не твоя собственность.

Он хотел что-то сказать, но я уже отвернулась, прошла в комнату, стараясь не расплакаться. За спиной — глухое молчание, тяжёлое, как камень. И вдруг стало страшно — не за Кирилла, не за работу, а за то, как быстро между нами растёт эта стена.

Через несколько минут дверь комнаты мягко приоткрылась. Феликс стоял в проёме — спокойный, будто ничего не произошло. Только в глазах таилась напряжённая тень. Он сделал шаг внутрь и, не глядя прямо, сказал почти будничным тоном:

— Не понимаю, почему ты так расстроилась. Разве не каждая женщина мечтает сидеть дома, заботиться о себе, ни о чём не думать?

Я медленно подняла голову. От этих слов будто что-то оборвалось внутри.

— Каждая? — переспросила я, едва узнавая свой голос. — То есть я — просто «одна из»? Из тех, кто мечтает, чтобы за них всё решали?

Он нахмурился, как будто я придираюсь к мелочам.

— Ты всё усложняешь. Я просто хочу, чтобы тебе было спокойно.

— Спокойно? — я горько усмехнулась. — Я никогда ничего у тебя не просила, Феликс. Ни подарков, ни денег. И не понимаю, почему теперь должна слушать, будто я какая-то меркантильная содержанка, которой нужен только комфорт.

Каждое слово давалось тяжело, как шаг по тонкому льду, а он всё не останавливался — будто его понесло.

— Я просто хочу лучшего для тебя, — повысил голос Волков, подходя ближе. — Я способен это обеспечить. Почему ты не можешь просто принять это?

Я сделала шаг назад, но он уже оказался рядом, горячее дыхание коснулось кожи. Его ладони сомкнулись у меня на талии, и прежде чем я успела что-то сказать, он поцеловал меня.

Поцелуй был не мягким — властным, требовательным, будто он пытался стереть им все слова, все протесты. На миг я поддалась, но в следующую секунду осознала: этот поцелуй не примиряет, а оголяет наши трещины. Он как зеркало, в котором ясно видно — Феликс не изменится. Тиранические нотки, его желание контролировать, защищать через подавление — всё это останется. Всегда.

Он чуть отстранился, лоб ко лбу, дыхание прерывистое. В его глазах вспыхнуло что-то похожее на сожаление, но слишком поздно. Я всё решила, хоть это и было тяжело. Я выдохнула едва слышно:

— Мы пытались… не получилось.

Пауза. Тишина, от которой звенит воздух.

— Ты обещал, что дашь мне уйти.

Я почувствовала, как его тело напряглось, будто окаменело. На лице — ни тени эмоций. Только холод.

— Я держу своё слово, — произнёс он ровно, и вышел из комнаты.

Я не ждала ни секунды. Схватила сумку, наспех кинула туда вещи, куртку, документы, телефон. Сердце колотилось где-то в горле, но шаги оставались тихими. Дверь захлопнулась за спиной глухо, как финальная точка.

На улице темнело. Снег медленно падал на тротуар, смешиваясь с огнями фар. Такси уже ждало у подъезда. Я села на заднее сиденье, и, когда машина тронулась, я позволила себе расплакаться.

Такси остановилось у знакомого здания. Фонари мерцали, снег тихо падал хлопьями, будто мир нарочно пытался казаться спокойным. Я расплатилась, взяла сумку и выдохнула в холодный воздух.

У входа в общежитие стоял Доберман. Он не прятался, даже не делал вид, что оказался тут случайно — просто выгуливал своих собак, лениво наматывая поводок на руку. Я задержала взгляд, и он чуть кивнул — не приближаясь, не говоря ни слова. Я не удивилась. Конечно, он здесь по просьбе Феликса. Проверяет, что я добралась. Что цела. Что всё под контролем. Какая ирония — даже сейчас Волков не отпускает.

Я прошла мимо, не сказав ни слова. Собаки настороженно проводили меня глазами, потом Доберман тихо свистнул, и они пошли за ним в другую сторону.

Внутри общежития пахло привычно — пылью, кофе и стиральным порошком. Всё было до боли обычным, и от этого хотелось плакать ещё сильнее. Поднялась на свой этаж, вставила ключ в замок. Щёлкнуло.

Комната встретила тишиной. На столе — букет свежих цветов. Слишком свежих, будто их только что принесли. Я замерла, потом усмехнулась сквозь усталость. Конечно. Он и сюда успел. Я прошла мимо, даже не притронувшись. Сегодня цветы раздражали. Слишком контраст между этим красивым, бездушным жестом и тем, что творилось внутри.

Сумка упала у кровати. Я сама следом — прямо поверх покрывала, не раздеваясь. Потолок расплылся в слезах. Я не рыдала вслух — просто позволяла слезам течь, беззвучно, будто сама себе в наказание.

До этого дня я была уверена: он меняется. Хотела верить, что можно договориться, что всё не зря. Что с ним можно говорить, можно любить, не боясь раствориться. Но теперь… теперь я видела всё ясно. Глупо надеяться, что тот, кто привык решать за всех, когда-нибудь позволит быть рядом на равных.

Любил ли он меня? Я не знала. И от этой мысли становилось невыносимо больно.

— На тебе лица нет, — сказала Оксана, едва я опустилась на стул напротив.

Она отставила чашку кофе, изучающе посмотрела, и я лишь устало качнула головой:

— Не выспалась.

Врать было проще, чем пытаться объяснить.

— Вы с Волковым не поссорились? — осторожно спросила она, и я заметила, как в её взгляде мелькнула тревога.

Я вздохнула.

— Всё… сложно. И не только с ним. Работу вчера потеряла. Даже за последний месяц не заплатили.

Смешно, правда? Накануне Нового года искать новое место, пока все нормальные люди выбирают подарки и мандарины.

Оксана нахмурилась, положила ладонь мне на руку.

— Всё наладится, — сказала она, хотя сама не выглядела уверенной.

К нам за столик с размаху плюхнулся Ратмир, весь с сияющими глазами, словно ходячее воплощение хороших новостей.

— А вы знаете, что на Новогоднюю вечеринку приезжает «Эскапизм»? — выдал он с таким восторгом, будто сообщил о падении звезды.

Оксана аж подпрыгнула на месте:

— Да ладно! Они же топовые сейчас!

Я улыбнулась, но где-то очень слабо.

— Классно, — выдохнула я, хотя внутри не чувствовала ничего. Радоваться было некогда и не из чего.

Ратмир вдруг посерьёзнел, посмотрел на меня внимательнее.

— А что у тебя с Волковым? Он сегодня с утра будто с цепи сорвался.

Я отвела взгляд.

— Лучше пусть сам Феликс ответит, — сказала я тихо, собирая тетрадь и ручку.

Звонок спасительно прозвенел, разрезая воздух. Мы с Оксаной поднялись, и я почувствовала лёгкость — не радость, просто усталость, переходящую в притупление. Пока все сдавали зачёты, «хвосты» и метались по аудиториям, мы шли на практику — не обязательную, не входящую в программу, но нужную для нас самих. Своего рода отдушина, когда учеба становится чем-то большим, чем просто оценками. Хотелось верить, что хоть это не развалится.

Учёба была единственным, что сейчас удерживало меня на плаву, единственным островком стабильности среди хаоса. Я цеплялась за расписание, за лекции, за привычные конспекты, будто за спасательный круг — лишь бы не думать, не чувствовать, не возвращаться мыслями туда, где всё рухнуло. В лаборатории пахло кофе из автомата и чернилами, студенты торопливо дописывали курсовые, преподаватели ходили между рядами — обычный день, ничем не примечательный, если не считать того, что внутри всё было выжжено.