— Может быть… Он ведь твой отец. А я…

— Моя девушка, — перебивает он. Голос становится тверже, взгляд — прямее. — Этого достаточно.

Секунда — и в груди всё тает. Внутри странно спокойно, будто кто-то развеял все сомнения. Он произнёс это без пафоса, но в его тоне было больше, чем просто слова.

— Ясно, — говорю, стараясь скрыть улыбку. — Тогда поехали знакомиться.

Феликс улыбается краем губ, берет из моих рук коробку с игрушками, другой рукой легко притягивает к себе, наклоняется чуть ближе и тихо говорит:

— Вот и правильно. Только предупреждаю — мой отец очень любопытный, но, думаю, ты справишься.

Я пытаюсь ответить уверенно, но сердце всё равно бьётся где-то в горле. Мы идем к выходу, и его рука скользит по моей спине — просто, привычно, уверенно. И вдруг кажется, что мир действительно меняется.

Еще пару недель назад я не могла представить, что окажусь рядом с ним вот так — естественно, спокойно, без сомнений. А теперь — я еду знакомиться с его отцом. И от этой мысли почему-то становится страшно и восхитительно одновременно.

Отец Феликса, Виктор Андреевич, оказался человеком, с которым сразу становилось спокойно. В нём не было ни тени надменности, только уверенность и врождённая интеллигентность. Когда он открыл дверь, я сразу поняла, в кого Волков унаследовал осанку, привычку смотреть прямо и говорить коротко, без лишних слов. Только глаза у них были разными — у Феликса холодно-серые, пронизывающие, а у Виктора Андреевича тёплые, глубокие карие, словно отражающие внутреннее спокойствие.

Он поприветствовал нас с лёгкой улыбкой, крепко пожал сыну руку, а потом повернулся ко мне.

— Так вот она какая, — сказал он с лёгким интересом в голосе, будто о давно ожидаемом госте. — Очень приятно познакомиться.

Я чуть смутилась, ответила тем же, и он пригласил нас в гостиную. Дом был просторный, со вкусом обставленный: мягкий свет, книги в шкафах, дорогой, но не вычурный интерьер. На стене — несколько фотографий, на одной из них юный Феликс в боксерских перчатках, с отцом рядом.

Мы сели за низкий столик, и Виктор Андреевич, разливая кофе, завёл разговор.

— Расскажите, как вы познакомились?

Я уже открыла рот, чтобы что-то ответить, но Феликс чуть сильнее обнял меня за плечи и сам спокойно начал:

— На соревнованиях. Она пришла болеть, хотя вообще не любит бои.

— Любопытно, — усмехнулся отец. — Значит, ради тебя решилась. Это многое говорит.

Я, чувствуя, как щеки снова заливает жар, сделала вид, что изучаю кружку, а Феликс невозмутимо продолжал беседу, отвечая и на следующий вопрос — сколько мы вместе, как ладим, что у нас за планы. Я почти не вмешивалась: его уверенность, мягкая, но безошибочная, будто отрезала все мои возможные волнения.

В какой-то момент Виктор Андреевич поднялся, подошёл к полке и достал конверт.

— Ты просил эти документы, — сказал он, протягивая сыну.

Феликс кивнул, поблагодарил и убрал конверт в портфель, даже не открывая. В их взгляде промелькнуло что-то неуловимое — короткий обмен пониманием, как между двумя людьми, привыкшими решать вопросы молча.

Мы ещё немного посидели, пили ароматный кофе, говорили о погоде, о планах на праздники. Виктор Андреевич слушал внимательно, но без допроса, задавал вопросы с уважением и тонким любопытством. Я постепенно расслабилась, даже начала улыбаться — он оказался вовсе не тем строгим человеком, которого я себе представляла.

Когда мы собрались уходить, он тепло пожал мне руку:

— Рад, что наконец познакомился. Береги этого упрямца.

— Постараюсь, — ответила я, чуть смущённо усмехнувшись.

Феликс сдержанно поблагодарил отца и вывел меня на улицу. Воздух был холодный, декабрьский, пахло снегом. Мы сели в машину, и, когда мотор загудел, я наконец выдохнула.

— Ну вот, — протянула я, — вроде неплохо прошло.

— Ты справилась отлично, — сказал Волков. — Он доволен.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что не сказал ничего лишнего. У него это лучший комплимент.

Я тихо рассмеялась, и, видимо, вдохнула воздух неудачно — икнула. Один раз. Потом ещё. И снова. Феликс перевёл на меня взгляд, уголок его губ дёрнулся вверх.

— Не смейся, — прошипела я, чувствуя, как лицо краснеет.

— Я не смеюсь, — ответил он с невинным видом, хотя глаза выдавали обратное. — Просто... забавно.

— Очень смешно, — буркнула я, икнув ещё раз.

Он качнул головой, едва заметно улыбаясь, и протянул руку, чуть погладил меня по колену — успокаивающе, тепло.

— Главное, что отец тобой очарован. Остальное мелочи.

Я икнула в ответ и рассмеялась, не выдержав. До дома мы добрались быстро.

Дверь за нами мягко захлопнулась, и привычная тишина квартиры обрушилась на плечи, будто отделяя нас от внешнего мира. Лифт ещё звенел в памяти своим механическим гулом, но теперь всё стихло — только дыхание, только пульс, только мгновение.

Я не успела даже расстегнуть пальто, как Феликс внезапно притянул меня к себе. Моя спина мягко ударилась о стену, и в тот же миг его ладони легли на мою талию, скользнули вверх, поднимаясь вдоль ткани, будто запоминая каждую линию. В следующую секунду — поцелуй. Тихий, нежный, но в нём — буря, сдержанная сила, словно он с самого утра держал это в себе.

От его тепла у меня перехватывает дыхание. Сердце бьётся так, будто пытается вырваться наружу, и я сама тянусь, забывая обо всём — о пальто, о ботинках, о времени. Мир сужается до одной точки — между нашими губами.

Феликс чуть отстраняется, дыхание обжигает мои губы. Его глаза близко, серые, туманные, полные чего-то, от чего невозможно спрятаться.

— Всю прогулку об этом думал, — произносит он негромко, и голос у него хриплый, низкий, будто прошёл через огонь.

Я не отвечаю — слова не нужны. Просто встаю на цыпочки, обнимаю его за шею, тянусь к нему, и на этот раз целую сама. Осторожно, с тем внутренним трепетом, когда страх и счастье идут рука об руку.

Он отвечает сразу, глубже, сильнее, будто боялся, что я исчезну. Его ладони уверенно прижимают меня ближе, и всё — и холодный воздух за спиной, и запах его парфюма, и тихий стук наших сердец — сплетается в одно целое.

Мир снова становится простым. Есть он. Есть я. И то, что растёт между нами — не буря, не случайность. Что-то большее, настоящее.

Он всё ещё держит меня, губы почти касаются моих — дыхание сплетается с моим. Его голос звучит тихо, низко, с той интонацией, от которой мурашки бегут по коже:

— Ты уверена, что тебе нужно идти на работу?

Я прикусываю нижнюю губу, всё ещё чувствуя вкус его поцелуя. Он так близко, что мысли путаются, но я всё же собираю волю в кулак и выдыхаю:

— Мне нужно работать, — голос выходит чуть хриплым, — я же не хочу быть той… меркантильной содержанкой, которая живёт за счёт своего парня.

На лице Феликса появляется лёгкая усмешка — та самая, насмешливая и нежная одновременно. Он чуть наклоняет голову, будто разглядывает меня заново:

— А если я не против? Если я с радостью обеспечивал бы все твои хотелки? — Его пальцы лениво чертят круги на моей талии. — Ты бы могла тратить время на что-то более полезное.

Я смотрю на него, стараюсь не улыбаться, но всё же уголки губ предательски дрожат.

— Не убедил, — спокойно произношу, делая шаг назад.

Феликс вздыхает, почти театрально, но с какой-то искренней теплотой:

— Ладно. Тогда я отвезу тебя на работу. И как всегда — встречу.

Вместо ответа просто тянусь, быстро целую его в щёку. Его кожа горячая, и сердце почему-то делает глупый скачок.

— Спасибо, — шепчу, и, прежде чем он успевает что-то добавить, выскальзываю из его объятий и бегу в комнату переодеваться.

В зеркале я вижу отражение — растрёпанные волосы, румянец на щеках и глаза, которые светятся. И понимаю, что день только начался, а я уже чувствую себя по-настоящему живой.

Я застёгиваю куртку, поправляю волосы и слышу приглушённые, отрывистые фразы из гостиной. Голос Феликса низкий, сосредоточенный — тот самый тон, в котором всегда чувствуется уверенность и чуть-чуть усталости.