Я выглядела… живой.

Выскочив из комнаты, почти на бегу застёгивая куртку, я поймала себя на улыбке. Впереди была работа, потом, возможно, вечер на набережной. И впервые за долгое время жизнь казалась не просто чередой событий — она будто заиграла новыми красками.

На работе всё шло наперекосяк с самого утра. Кирилл будто нарочно выбрал меня целью дня — ни одна мелочь не ускользала от его придирчивого взгляда.

— Терентьева, почему инструмент не на месте? — раздражённо бросил он, хотя я только что закончила дезинфекцию и как раз собиралась разложить всё по контейнерам.

— Минуту, Кирилл Анурович, — спокойно ответила я, стараясь не показывать раздражения.

Он лишь недовольно фыркнул и направился дальше по залу, но я видела — всё, что я делаю, его бесит. Даже то, как я стою или дышу.

К середине дня я уже потеряла счёт его замечаниям. «Ты слишком долго работаешь с клиентами», «Ты неправильно ведёшь записи», «Твоя зона недостаточно чистая» — всё это сыпалось одно за другим, будто специально, чтобы выбить из равновесия.

А потом, когда я открыла журнал клиентов, сердце неприятно ёкнуло — мои записи переписаны на других мастеров. Тщательно, аккуратно, чужим почерком. Кирилл даже не пытался это скрыть. Я молча захлопнула журнал. Всё ясно. Зарплаты в этом месяце можно не ждать — во всяком случае, приличной. Ничего, я выдержу. Один месяц точно проживу, у меня есть немного сбережений, накопленных на всякий случай. Просто неприятно — ведь я старалась, работала честно, а в ответ только язвительные замечания и обрезанные часы. Салон «INKme» был удобным местом — почти напротив университета. Пять минут пешком, и я уже здесь. Всё под рукой, быстро, удобно. Жаль будет уходить. Но, кажется, выбора не останется.

Я глянула на своё отражение в зеркале — глаза немного усталые, но упрямые.

— Ладно, — тихо сказала себе. — Не впервой. Переживу и это.

Кирилл словно взбесился под конец дня — кидался язвительными замечаниями, придирался к каждому моему движению, даже к тому, как я складываю инструменты. Я просто смотрела на часы и мысленно отсчитывала минуты до конца смены.

Когда стрелка наконец перевалила за нужную отметку, я накинула куртку и потянулась за сумкой.

— Терентьева, не спеши, — его голос прозвучал холодно и раздражающе. — Рабочий день у всех закончился, а у тебя — нет. Исправишь свои косяки.

Я устало повернулась к нему:

— Рабочий день закончился. Бесплатно я перерабатывать не собираюсь.

Кирилл сузил глаза, шагнул ближе, нависая надо мной — от него пахло кофе и злостью. Я почувствовала, как напряжённо дернулись плечи, но не отступила.

— Терентьева, ты переходишь границы, — процедил он сквозь зубы, но в этот момент его взгляд скользнул в сторону окна.

На парковке стоял чёрный, до блеска вымытый внедорожник с тонированными стёклами. Кирилл нахмурился, а я только коротко бросила:

— До завтра.

И выскользнула за дверь, прежде чем он успел что-то ответить. Сердце колотилось в груди, когда я почти бегом пересекла дорогу. Внедорожник мягко мигнул фарами — я дёрнула ручку двери, плюхнулась на сиденье и выдохнула. Феликс даже не удивился моему поспешному появлению — просто плавно тронулся с места, вплетаясь в поток машин.

— Как день прошёл? — спокойно спросил он, не отрывая взгляда от дороги.

Я отвела глаза к окну, где отражались огни вечернего города.

— Нормально.

Жаловаться не хотелось — будто признавать слабость. Да и не хотелось снова слышать, что он «разберётся». Не понятно в какой канаве потом придётся искать моего начальника.

— А ты чем занимался? — спросила я, стараясь сменить тему.

— Тренировка утром. Потом переговоры, — ответил он так же спокойно, будто речь шла о чём-то обыденном.

Я чуть улыбнулась краешком губ. Хотела спросить, что за переговоры, чем именно он занимается… но прикусила язык. Не хотелось выглядеть любопытной или, того хуже, меркантильной. Пусть расскажет сам, когда сочтёт нужным.

Феликс мягко припарковал машину у набережной, двигатель стих, оставив после себя лишь негромкое гудение города. Я вышла первой, вдохнув прохладный воздух, пропитанный ароматом реки, кофе из ближайшей кофейни и чем-то сладким — будто карамелью.

Над водой рассыпались блики гирлянд, развешанных вдоль перил. Они отражались в воде, словно тысячи крошечных звёзд. Люди неспешно прогуливались парами, кто-то смеялся, кто-то фотографировался у подсвеченных деревьев. Атмосфера напоминала маленький праздник, без повода, просто потому что жизнь всё ещё могла быть красивой.

Я посмотрела на Феликса — он шёл чуть сбоку, руки в карманах, спокойный, уверенный, будто всегда знает, куда идёт и зачем.

— Так получается, у тебя две машины? — иронично спросила я, глядя на отражения в воде.

— Три, — спокойно ответил он, даже не моргнув.

Я удивлённо повернулась к нему:

— Три? Не многовато?

Феликс чуть пожал плечами, уголки его губ тронула тень улыбки:

— Одну подарил отец. Вторую — дед, ту самую, с люком, — он усмехнулся. — А третью купил сам, на ней сейчас и езжу.

Я покачала головой, посмеиваясь:

— Роскошно жить не запретишь. Твоя семья тебя явно балует.

Феликс замедлил шаг, на секунду задумался, прежде чем ответить.

— Тут всё немного иначе. Отец — бизнесмен, у него времени почти не было. Всю привязанность выражал деньгами. Машина, подарки, счета. Это был его способ быть рядом, — он говорил спокойно, без обиды, но в голосе чувствовалась лёгкая усталость. — А мама… она ведущая тревел-шоу. Постоянно в поездках, по контрактам.

Он остановился у перил, посмотрел на воду, в которой дрожали огни города.

— Так что в итоге воспитанием занимался дед. Старой закалки, с твёрдым характером, — в его глазах мелькнула лёгкая улыбка. — За каждую глупость мог заставить бегать круги вокруг участка. Но зато он был рядом.

Я слушала, ощущая, как под внешней уверенностью Феликса открывается что-то человеческое — не сталь, а живая плоть. Становилось понятнее, почему он такой — сильный, но с замороженной внутри тоской по простым вещам.

— Наверное, дед был хорошим человеком, — тихо сказала я.

Феликс посмотрел на меня, чуть кивнул.

— Был. И всегда говорил, что человек стоит не того, что он имеет, а того, что готов потерять ради других.

В его голосе прозвучала неожиданная глубина, от которой в груди стало теплее. Я невольно замедлила шаг, глядя на переливы огней на воде. Уже не впервые ловлю себя на мысли, что всё, что говорит Волков, заставляет задуматься — не просто слушать, а будто что-то внутри пересматривать, переосмысливать. Он говорит мало, но каждое его слово почему-то оставляет след.

— А кем был твой отец? — вдруг спросил он, не глядя на меня, будто невзначай.

Я улыбнулась.

— О нём у меня очень тёплые воспоминания, — тихо начала я. — Он был капитаном дальнего плавания. Настоящим морским волком, как мама говорила. Добрый, сильный, всегда улыбался, даже когда приходил домой уставший. Папа очень любил нас с мамой, у него было много друзей, его уважали.

Волков слушал внимательно, не перебивая, только изредка кивал.

— Но однажды он не вернулся, — я опустила взгляд. — Крупное кораблекрушение. Говорили, что те, кто выжил, обязаны именно ему. Он спас команду ценой собственной жизни.

Я замолчала, чувствуя, как где-то внутри шевельнулась старая боль, давно уснувшая, но не исчезнувшая.

— Мама долго не могла оправиться, — продолжила я мягко. — Годами жила в трауре, всё ждала, будто вот-вот позвонит. А потом появился Иван. Он… поддержал её. И как-то вытянул из той темноты. Через время они поженились.

Феликс молчал. В его взгляде не было жалости, только тихое уважение — к тому, как я это произнесла, к тому, что за этими словами стояло.

— Твой отец, похоже, был настоящим человеком, — наконец сказал он.

Я кивнула.

— Был. — Сделала паузу и добавила: — Иногда мне кажется, он бы понял тебя. Вы… чем-то похожи.