Ария чуть скосила глаза в мою сторону, но промолчала, позволив мне договорить.

— Он, наверное, теперь меня ненавидит, — продолжала я шёпотом. — А я… я не знаю, как быть. Может... — я неловко сглотнула, — может, ты могла бы помочь? Как-то. Просто поговорить с ним? Объяснить, что я не...

Я не успела закончить — на её губах появилась улыбка. Лёгкая, чуть насмешливая, как будто я попросила что-то совершенно невозможное.

— Помочь? — переспросила она, протягивая слово, будто пробуя его на вкус. — Ну, в принципе, могу. — Она приподняла бровь, не скрывая иронии. — Только выглядит это всё как-то странно, Карина. Ты просишь того ещё дипломата поговорить с мужчиной, который едва не разнёс аэропорт, когда тебя спасал.

Я покраснела, сжала пальцы, чувствуя себя глупо.

— Я просто... я не знаю что делать. Мне нужно извиниться, чтобы он выслушал меня, но я не знаю станет ли он меня слушать, даст ли эту возможность.

— Хочешь, чтобы он простил, — мягко уточнила Ария. — А может, хочешь, чтобы он вернулся? В любом случае, есть небольшое предложение, заодно это даст тебе возможность сохранить достоинство и дать Феликсу шанс для первого шага. В конце концов, мужчины всегда и во всём виноваты, и Волков не может этого не знать.

Я молчала, не в силах ответить. Где-то внутри всё болело — от усталости, от страха, от любви, которая, как ни старалась я, всё ещё не умирала.

Ария чуть вздохнула, уже без усмешки.

— Не переживай. Попробуем. Но без гарантий, слышишь? Он упрям, как скала. И если решит, что тебя нужно беречь, — не отцепится, но если решит, что нужно отпустить... — она развела руками. — Тогда не вернётся, даже если мир перевернётся. Но думаю, что здесь всё проще. Поверь, мой такой же, так что как вить верёвки я знаю.

Я кивнула, глядя в окно. За стеклом пробегали гирлянды и снег, а в сердце стыло тихое, ломкое чувство — смесь надежды и отчаяния.

План был не слишком надёжным, но всё же был — слабая ниточка, за которую я упрямо держалась, чтобы хоть как-то исправить то, что разрушила. До зимней вечеринки я так и не увиделась с Волковым. Даже сказать «спасибо» не успела. Он исчез из моего поля зрения, будто растворился, оставив после себя только гулкие мысли и щемящую пустоту.

Зато это время я провела рядом с Морок — мы репетировали песню, которую Ария собиралась исполнить в новогоднюю ночь. Она оказалась требовательным, но терпеливым наставником, и, как ни странно, рядом с ней я впервые за долгое время чувствовала себя спокойно.

Тогда же я и познакомилась с Русланом — её женихом.

Он вошёл в зал почти бесшумно, но его присутствие будто сразу изменило воздух — стало тише, внимательнее. Высокий, с выразительными чертами лица и пронизывающим взглядом, от которого хотелось одновременно спрятаться и понять, что он видит. На нём была чёрная рубашка, идеально сидевшая на широких плечах, и такие же чёрные брюки, подчёркивающие собранность и внутреннюю дисциплину. На запястье — часы с тёмным ремешком, блеск металла едва уловим в свете софитов. Его волосы чуть взъерошены, чёрные как смоль, а губы — суровая линия, которая смягчалась лишь тогда, когда он смотрел на Арию.

— Как ты только умудрилась, — с лёгким укором произнёс он, — прилететь и сразу в потасовку угодить?

Ария расхохоталась, обернувшись к нему через плечо:

— Клянусь, я только из самолёта вышла! Это они меня нашли, а не я их.

Я улыбнулась. Было забавно наблюдать, как уверенная в себе Морок вдруг превращается в обычную женщину — смеющуюся, живую, счастливую. И вдвойне странно было осознавать, что всё случилось в тот же день, когда я, побитая и дрожащая от страха, бежала от отчима через весь аэропорт.

Руслан слушал её вполуха, но взгляд его на мгновение задержался на мне. Пронзительный, оценивающий, но не холодный. В нём было что-то от врача — умение видеть больше, чем человек хочет показать. И мне показалось, что он всё понял без слов.

В огромном зале уже собирались студенты — шумно, разноцветно, живо. Кто-то смеялся, кто-то спорил, кто-то с кружкой чая занимал место поближе к сцене, будто пришли на домашние уютные посиделки. Воздух был наполнен ожиданием и легким запахом мандаринов — приближение зимних праздников чувствовалось буквально во всём.

Я стояла за кулисами, сжимая в руках микрофон, чувствуя, как дрожат пальцы. Всё внутри сжималось в тугой узел из волнения и странного предчувствия. Не со всеми здесь у меня были хорошие отношения — некоторые до сих пор шептались за спиной, вспоминая истории первого курса, когда я только училась держать себя в руках и не показывать, что могу быть слабой...слишком слабой. Но старшие курсы относились иначе — уважительно, даже тепло. С ними у меня были хорошие, человеческие отношения, и это немного успокаивало.

Морок стояла рядом — уверенная, собранная, с тем самым чуть насмешливым блеском в глазах, который появлялся у неё всякий раз, когда она знала больше, чем говорила.

— Слушай, — сказала она, поправляя мне прядь волос, — после выступления никуда не уходи, ладно? Будь где-то здесь, в зале, в пределах видимости.

— А зачем? — я удивлённо посмотрела на неё. — Что-то случится?

— Ничего такого, — уклончиво ответила она, губы тронула хитрая улыбка. — Просто… будь рядом.

Я прищурилась, но она уже повернулась к микрофонной стойке, делая вид, что занята настройкой звука. Что-то она задумала, и это что-то явно касалось меня.

Я выглянула из-за кулис, сердце забилось сильнее. В зале уже почти все расселись, свет приглушили, музыка играла тихо, создавая атмосферу ожидания. И вот тогда я увидела его. Феликс. Он сидел за большим столом со своими друзьями, привычно запрокинув голову, смеялся над чем-то. Его глаза сверкали — не тем холодным светом, который я помнила в последние наши встречи, а настоящим, живым. Казалось, он наконец-то расслабился, позволил себе быть просто человеком, а не вечным стальным офицером в броне из принципов. И всё равно — сердце болезненно сжалось.

Я жалела, что мы расстались. Жалела о сказанных в злости словах, о гордости, которая тогда показалась спасением, а теперь была как камень на душе. Да, частичная вина — на мне. Я сама настояла, я сама ушла. А он просто сдержал слово — как всегда, как умеет. Но ведь это не стирает чувства. Мне всё ещё не хватало одного — ответа. Любит ли он меня? Или всё между нами было лишь случайностью, привязанностью, сном на фоне боли.

Я закрыла глаза, вдыхая запах кулис — пыль, свет прожекторов, чуть сладкий аромат духов Морок. Пора выходить. И где-то в глубине — там, где боль и страх сплетаются с надеждой, — я знала: сегодня всё изменится.

Я не была уверена, как Волков отреагирует на мою выходку. Может, просто уйдёт. Может, сделает вид, что не услышал. Или, наоборот, — поймёт всё так, как я бы не хотела. Но Морок оставила для меня лазейку — умную, тонкую, безопасную. Это же всего лишь песня. Всего лишь новогодний концерт. Без имён, без признаний, без конкретики. Только мелодия, только слова, за которыми можно спрятать всё, что не решаешься сказать в лицо.

Когда «Эскапизм» вышли на сцену, зал будто наполнился светом. Музыка их вступительной композиции разлилась по воздуху мягкими волнами, создавая особое ощущение — не официоза, а чего-то родного, домашнего, почти волшебного. Люди улыбались, кто-то ритмично покачивал головой в такт, кто-то снимал на телефон. Всё казалось лёгким, будто зима сама сделала вдох и выдохнула снежное сияние прямо под потолок зала.

Потом — короткая пауза. Ария подошла к микрофону, блеснула глазами, как будто знала, что сейчас произойдёт нечто важное, и с лёгкой улыбкой сказала:

— У нас сегодня маленький сюрприз. Новая песня. И я рада исполнить её вместе со студенткой этого университета.

Вдох. Выдох. Мир качнулся. Как и было отрепетировано, я выскочила на сцену, стараясь не думать, что за кулисами у меня дрожали руки. Свет ударил в глаза, прожекторы сделали зал почти невидимым — и всё же я чувствовала, что он где-то там. Волков. Его взгляд всегда ощущался иначе — не как чей-то, а как весомость самой тишины.