Феликс не ответил сразу. Он просто смотрел на меня, не мигая — взглядом, от которого хотелось либо сбежать, либо провалиться сквозь пол. Потом медленно достал из кармана флешку.

— На ней эскиз, — произнёс он коротко.

Я вставила флешку в ноутбук, щёлкнула по файлу — и на экране появился сложный витиеватый узор. Что-то между древним символом и магическим знаком. В нём было что-то тревожащее — будто он дышал, мерцал изнутри.

Я не успела рассмотреть детали — Феликс вдруг наклонился ко мне, опираясь рукой на спинку кресла. Он был слишком близко. Тепло его дыхания обожгло шею. Пахло чем-то дорогим, терпким, будто древесным дымом, вперемешку с холодом металла.

— Вот сюда, — тихо сказал он, почти у самого уха. — На шею с переходом на грудь и плечи.

Сжала руки в кулаки, чтобы не выдать, как сильно дрожат пальцы. Я глубоко вдохнула и заставила себя говорить ровно, будто всё происходящее — просто рабочий процесс.

— Хорошо, — сказала я, повернувшись к нему и стараясь не встречаться глазами. — Размер татуировки, цветовая гамма, контуры — всё это нужно уточнить заранее.

Он медленно обошёл вокруг, не отвечая. В его взгляде было слишком много чего-то… личного. Не интерес клиента, не любопытство — будто он читал меня, взвешивал, проверял, насколько далеко я позволю зайти.

— Цвет не важен, — наконец произнёс Феликс. — Главное, чтобы всё было… точно.

Я кивнула, пытаясь уцепиться за нейтральность.

— Хорошо. Я подготовлю контур, но для этого нужно, чтобы вы сняли мерки.

— Снимай, — сказал он просто.

Я застыла, чувствуя, как внутри всё сжимается.

— Я… имела в виду — самостоятельно. Вы можете обвести… — слова путались, дыхание сбилось. Это был лишь предлог, лишь повод, чтобы он ушёл.

Феликс чуть улыбнулся. Ни тени веселья — только уголок губ дрогнул, будто он наслаждался моим смущением. Он наклонился — ближе, чем позволяли рамки чего угодно. Так близко, что его дыхание коснулось моей шеи. Я вздрогнула.

— Отойди, — вырвалось у меня почти шёпотом.

Он не шелохнулся. Только взгляд стал тяжелее, темнее.

— Ты ведь не боишься меня, да? — произнёс он тихо, с интонацией, от которой по спине пробежал холод.

— Я… просто не люблю, когда нарушают личное пространство, — выдавила я.

— А я — когда мне лгут, — ответил он, не повышая голоса.

Я резко отпрянула в сторону, сердце грохотало где-то в горле. Хотела выбежать, схватить ручку двери — но не успела. В одно мгновение он оказался рядом, движение — быстрое, бесшумное, и я оказалась прижатой спиной к стене. Он не касался, но стоял настолько близко, что между нами не было воздуха. Руки по обе стороны от моей головы, его тень — как клетка. Я не могла даже вдохнуть.

Взгляд — холодный, внимательный, будто он изучал не моё лицо, а саму реакцию: как я дрожу, как прикусываю губу, как ищу глазами спасение.

— Спокойно, — сказал он почти ласково. — Я просто хотел поговорить.

— Так не разговаривают, — прошептала я.

Он чуть наклонил голову, и голос стал ниже, почти хриплым:

— Тогда, может, тебе стоит научиться слушать не только слова.

Тишина повисла густая, липкая. Где-то за дверью смеялись, гремели инструменты, шёл обычный день — а я стояла, как в замкнутом пространстве, где каждый вдох — подвиг.

Феликс наклонился, почти касаясь губами моего уха, и тихо, с ленивой насмешкой прошептал:

— Ну чего ты, ягодка… такая нервная?

От неожиданности я вздрогнула, вдохнула слишком резко — и вырвалось короткое, жалкое «ик!» Пауза повисла между нами — густая, нелепая, будто сама тишина не знала, как на это реагировать. Феликс медленно выпрямился, глядя сверху вниз, уголок его рта дрогнул.

— Это… я так на тебя влияю? — спросил он низко, с едва заметным прищуром.

— Ик… н-нет, — пробормотала я, чувствуя, как щеки вспыхивают. — Просто… ик… когда нервничаю и боюсь, у меня вот… это… ик…

Он чуть нахмурился, будто не ожидал услышать слово «боюсь», потом отступил на шаг, второй. Воздуха стало чуть больше, но сердце все равно билось, как пойманная птица. И вдруг — он спокойно, без тени стеснения, расстегнул пуговицы и снял рубашку. Я, кажется, забыла, как дышать. Ик.

— Феликс… — только и выдохнула я.

— Расслабься, — сказал он спокойно, словно это был обычный рабочий момент. — Надо объяснить, где будет проходить рисунок.

Он снова подошёл — близко, но уже не с той хищной мягкостью, а с каким-то холодным, деловым вниманием. Его пальцы обхватили мою ладонь — горячие, сильные.

— Вот сюда, — он приложил мою руку к своей шее, — будет начало линии.

Потом опустил её чуть ниже, к ключице, ведя дальше — к груди, к плечу.

— А здесь пойдёт разворот. Видишь, где мышца?

Я кивнула, чувствуя под пальцами натянутую, плотную кожу и стальные мышцы, едва уловимое биение сердца под ладонью. Боязни во мне уже не осталось — только жар, который поднимался откуда-то изнутри, выжигая смущение, икоту и страх разом.

Я поспешно отдёрнула руку.

— Я поняла, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Можно… приступить к эскизу.

Феликс чуть прищурился, глядя с тем выражением, от которого не спрячешься.

— Наконец-то перестала икать, — заметил он сухо, будто ничего не произошло.

Я старалась не смотреть на него. Просто работать. Стол, инструменты, антисептик, трафарет — всё привычное, успокаивающее. Но стоило поднять глаза — и спокойствие рушилось. Феликс сидел на кушетке, расслабленно, но с тем хищным вниманием, от которого по спине бежали мурашки. Локоть опирался на колено, пальцы касались подбородка, взгляд — прицельный, почти ленивый, но за ним чувствовалось что-то настороженно-холодное. Будто он не просто смотрел — изучал.

Я глубоко вдохнула, стараясь звучать ровно, по-деловому:

— После нанесения татуировки нельзя принимать ванну, баню, заниматься спортом, — перечислила я, доставая салфетки и перчатки. — Также нужно будет избегать прямого солнца и обрабатывать кожу мазью, которую я порекомендую.

— Ммм, — протянул он, не сводя с меня взгляда. — А если у меня в конце недели соревнования?

Я подняла глаза.

— Тогда лучше перенести сеанс. Повреждение кожи и физические нагрузки…

— Нет, — перебил он коротко. — Переносить не будем.

И, чуть прищурившись, добавил:

— Ты просто придёшь туда.

— Куда? — я растерялась.

Он усмехнулся — едва, уголком губ:

— На соревнования. Я хочу, чтобы ты была. Ты же должна видеть свою работу в движении, правда, ягодка?

Слово прозвучало слишком мягко, слишком личное в этом холодном кабинете. Я подошла ближе, держа трафарет, стараясь не уронить его от дрожи пальцев.

— Прошу вас, не называйте меня так, — сказала я тихо, но твёрдо.

Феликс чуть наклонил голову, будто изучая мою реакцию.

— Хорошо, — произнёс он медленно, глядя прямо в глаза. — Не буду. Пока.

Когда я приложила трафарет к его коже, тепло от его тела будто прожгло сквозь перчатки.

— Вот так, — пробормотала я, стараясь дышать ровно. — Не двигайся… тесь…

Он не двигался. Но взгляд его оставался — тяжелым, цепким, прожигающим до самой кожи.

— Ты вся дрожишь, — сказал он негромко. — Я не делаю тебе ничего плохого. Пока.

Я замерла, будто ток пробежал по телу, и выдохнула:

— Просто… холодно.

Феликс чуть улыбнулся:

— Конечно. Холодно. Могу согреть.

Я снова нервно икнула.

Машинка дрожала в пальцах, чуть слышно гудела, будто подхватывая ритм моего собственного бешеного пульса.

Трафарет лег идеально — я старалась, чтобы хоть в этом всё было безупречно.

— Начнём с контура, — сказала я, удивляясь, что голос звучит ровно. — Шея, а остальное — после соревнований. Так будет безопаснее.

Феликс кивнул коротко, без возражений.

— Как скажешь, — и лег на кушетку, чуть повернув голову.

Я обтянула участок плёнкой, приготовила иглы, краску, машинку. Всё будто в замедленной съёмке — звуки стали глуше, дыхание сбилось. Села рядом, машинка в руке, ладони чуть влажные от волнения. «Профессионально. Спокойно. Просто клиент», — твердила я себе, но пальцы всё равно дрожали. Он наблюдал — спокойно, не мигая. Этот взгляд будто прижимал к месту сильнее, чем его руки в тот вечер.