— Ты эгоист, — выдохнула я, голос сорвался на хрип. — Ты делаешь и говоришь только то, что хочешь сам. Тебе плевать, что я думаю, что я чувствую, ты не слышишь моего «нет».

Феликс не двинулся. Просто смотрел на меня — спокойно, почти отстранённо, как будто я читала ему лекцию по предмету, который он давно знает.

— Тебе достаточно довериться мне, — безразлично сказал он. — И я решу любые проблемы.

Я коротко, сухо рассмеялась, даже не пытаясь скрыть горечь.

— Пока что все мои проблемы создаёшь ты, — парировала я. — Все до единой.

Он не перебил. Не попытался вставить слово. Только сидел, чуть склонив голову, и слушал. И это было почему-то хуже — это спокойствие, эта сосредоточенность.

— Твоя одержимость, — продолжала я, чувствуя, как слова рвутся наружу, как горло саднит от напряжения, — она душит. Ты ломаешь меня, будто я твоя собственность. Вся твоя забота — не забота, а спектакль для самого себя. Ты... ты не знаешь меня, Феликс. — Я выдохнула, с трудом удерживая дрожь в голосе. — Не знаешь, чем я живу, что люблю, какую музыку слушаю... Тебе ведь неинтересно. Тебе плевать.

Он молчал. Только мышцы на скулах заиграли, будто под кожей прошла волна напряжения. Его губы сжались в тонкую линию, взгляд потемнел, стал хищным.

— Ты возвёл себя в абсолют, — тихо добавила я. — И не слышишь больше ничего.

Тишина упала тяжёлой стеной. Я ощутила, как воздух сгущается, становится вязким. Феликс не двигался, но его спокойствие было хуже любой вспышки гнева. Мне вдруг стало страшно. Не за тело — за разум, за то, что эта тишина способна раздавить. Я отступила на шаг и невольно икнула — тихо, жалобно, будто выдала свой страх звуком. Его взгляд — холодный, сосредоточенный — поднялся на меня, и в ту секунду я поняла: сейчас решается что-то важное.

— Кто тебя посмел ударить? — голос Волкова прозвучал низко, глухо, но в нём была сталь.

Я горько усмехнулась, вытирая ладонью пересохшие глаза.

— Отчим, — ответила я, почти бросила. — Он считал, что так воспитывает. У него ведь была «своя правда».

Слова сами по себе казались чужими, будто я говорила не о себе, а о ком-то другом. Но усмешка, что исказила губы, была слишком настоящей, злой, с привкусом боли.

— Тебе не понять, Волков, — продолжила я, уже не сдерживая сарказма. — Ты же родился в богатой, успешной семье. Всё у тебя было — дом, деньги, уверенность. А я… провинциалка. Всё детство мечтала только о том, чтобы вырваться, найти своё счастье, любовь… кого-то, кто не будет похож на него. — Я замолчала, осознав, как сжала кулаки. — Но, похоже, я снова ошиблась.

Феликс молчал. Долго. Его взгляд был тяжёлым, пристальным, будто он пытался прочесть то, что я прятала за словами. Потом тихо произнёс:

— Значит, ты хочешь найти любовь, не похожую на боль? Хорошо. Я выполню твоё желание.

Я посмотрела на него устало, без злости, без сил.

— Не надо ничего выполнять, Феликс. Просто… отстань от меня. Мне больше ничего не нужно.

Он молчал секунду. Потом шагнул ближе и, не обращая внимания на то, как я отпрянула, притянул меня к себе. Его руки легли на плечи — крепко, но без грубости.

— Это невозможно, — твёрдо сказал он.

И в этих словах было всё — решимость, безумие, привязанность и что-то, похожее на боль. Я смотрела на него, и внутри всё сжалось. Даже если это его чувство — любовь, то она больная. Не спасающая, а разрушающая. Нездоровая, хищная, в которой нет воздуха. И я вдруг поняла, что, возможно, Волков действительно не умеет иначе.

Феликс всё ещё держал меня в объятиях. Его ладонь, тяжёлая и тёплая, скользнула по моей спине, словно стирая следы напряжения, боли, страха. И почему-то — становилось легче. Дыхание постепенно выровнялось, дрожь в руках ушла. От его прикосновений исходило странное, почти физическое спокойствие, будто я стояла на краю пропасти, а он удерживал — не давая упасть.

Но именно этот контраст и вызвал тревогу. Как можно успокаиваться рядом с тем, кто пугает до дрожи? Почему мне вдруг хочется просто закрыть глаза и не думать ни о чём, лишь бы не чувствовать этой постоянной бури внутри?

Феликс молчал. Только чуть сильнее обнял, прижимая к себе, будто боялся, что я снова убегу. Он не собирался уходить — я чувствовала это каждой клеточкой. И, возможно, сейчас он действительно верил, что всё делает правильно.

А я… просто поняла, что у меня нет сил сопротивляться. Ни на крики, ни на очередные попытки вырваться. Всё выжжено изнутри. Оставалось одно — ждать.

Феликсу ещё учиться два с половиной года. Может быть, за это время его интерес ко мне угаснет, как вспышка огня на ветру. Может, он найдёт кого-то другого, кто захочет быть рядом добровольно, а не по принуждению.

А если нет… если его чувство не пройдёт, если всё останется так, как есть, — тогда я просто уеду. Окончу учёбу и исчезну. Он не остановит меня, не найдёт.

Я глубоко вдохнула, закрыв глаза. Придётся набраться терпения. А этого у меня, к счастью, всегда было в избытке.

Сегодня я бежала по привычному маршруту, но внезапно свернула к стадиону. Там почти никого не было, а специальное покрытие идеально подходило для пробежки — мягко пружинило под подошвами, глуша шаги. Воздух был прохладный, небо затянуто облаками, и это почему-то успокаивало.

Через пару минут я услышала знакомый ритм шагов позади — ровный, уверенный. Даже не нужно было оборачиваться — Волков. Он, как всегда, не сказал ни слова, просто выровнял темп и побежал рядом.

Мы бежали молча, и в этой тишине было что-то почти мирное. Только дыхание, ритм шагов, редкий шум ветра. Но сегодня моё тело словно воспротивилось. Сердце стучало слишком часто, а в груди неприятно жгло. Я сбавила темп, потом ещё, пока не перешла на шаг.

Феликс тут же развернулся и встал передо мной, преграждая путь. Его взгляд был внимательным, без раздражения, но властным, как всегда. Ладонь легла мне на лоб — прохладная, уверенная, будто проверял температуру. Второй рукой он без всяких предупреждений вытащил из моих пальцев плеер — старенький, но любимый, последний подарок от мамы.

Феликс на ходу пролистал плейлист. Я наблюдала за этим, чувствуя, как где-то глубоко в груди колется раздражение, но внезапно — мне стало смешно. Видимо, мой недавний упрёк насчёт того, что он ничего обо мне не знает, задел его сильнее, чем я ожидала.

Он вернул плеер, не говоря ни слова, и мы пошли в сторону общежития. Молчание между нами больше не казалось гнетущим — просто тихим, почти привычным.

Всё как всегда. После душа одеваюсь и спешу в универ. Коридор гудел, звуки шагов и голосов сливались в ровный шум — обычное начало пары. Я шла к аудитории, прокручивая в голове конспект, когда вдруг кто-то сильно толкнул меня в спину. Я не удержалась на ногах и влетела в приоткрытую дверь. Дверь тут же захлопнулась за моей спиной.

— О, вот и она, — голос Иры был злым, почти срывающимся.

Следом в кабинет вошли Маша и сама Ира. Они переглянулись, и по лицам стало ясно — пришли не просто поговорить.

— Давай, рассказывай, — потребовала Маша, подходя ближе. — Чем ты его так зацепила? Почему Волков на тебя запал? Что ты ему сделала?

Я устало выдохнула. Ни сил, ни желания что-то объяснять не было.

— Спросите у Волкова, — безразлично ответила я и сделала шаг к двери.

Но Маша резко вцепилась мне в волосы, дёрнула, заставив вскрикнуть от боли.

— Из-за тебя он теперь всех держит в страхе! — крикнула она. — Как с цепи сорвался, поняла? Всех строит, особенно тех, кто хоть слово про тебя скажет!

Ира ринулась на помощь подруге, схватив меня за руку. Я попыталась вырваться, оттолкнуть их, но в узком пространстве кабинета это было почти бесполезно. Рюкзак, соскользнувший с плеча, я схватила и, как щитом, махнула перед собой, отбиваясь.

Раздался звонок на лекцию — громкий, пронзительный, будто сирена. Но Ира и Маша даже не шелохнулись. Всё внутри них кипело злостью, и на секунду я подумала, что они реально меня порвут.