Я непонимающе качнула головой. В горле пересохло.

— Зачем? — спросила я, и голос предательски дрогнул. — Почему тебе вообще не всё равно?

Феликс не ответил сразу. Его пальцы прошлись по моей спине — медленно, вдоль позвоночника, и он чуть наклонился вперёд, заставляя меня прижаться к нему, буквально упасть грудью на его плечо.

— Потому что, — тихо, почти у самого уха произнёс он, — Глеб хоть и гений, но у него грязные руки. Его ловили на сливах откровенных материалов.

Он выдохнул, чуть крепче обнимая, словно оберегая от чего-то невидимого.

— Я не мог позволить, чтобы хоть одно твоё фото… хоть одно видео… — его голос стал глуше, опаснее, — оказалось в таких руках.

Меня будто обдало холодом, несмотря на то, что его тело источало жар. Внутри всё смешалось — страх, растерянность, злость и какое-то глупое, неуместное ощущение безопасности. Как будто этот человек, которого я должна бояться, — единственный, кто действительно следит за тем, чтобы со мной ничего не случилось.

— Как мне понять, что это правда? — слова сорвались тихо, едва слышно. Мне хотелось верить, но ещё сильнее — не верить вовсе.

Феликс чуть приподнял голову, посмотрел прямо, спокойно, без тени раздражения.

— Очень просто, — ответил он. — Спроси у него самого. Или поищи в сети. История была громкая, следы не затереть.

Я прикусила губу, чувствуя, как колебания внутри превращаются в глухую боль. Он говорил уверенно, почти слишком. Но именно в этой уверенности было что-то, что заставляло сомневаться не в нём, а в себе.

— Я никогда не лгал тебе, — добавил он после короткой паузы. — И никогда не стремился причинить боль.

Он чуть наклонил голову набок, его взгляд стал мягче, но в голосе всё равно звучала сталь.

— Не понимаю, почему ты чувствуешь себя сломленной. Почему — униженной.

Я только покачала головой. Объяснять было бесполезно — он просто не способен увидеть всё это изнутри. То, как слова режут. Как взгляды жгут. Как каждая мелочь превращается в укол, пока внутри не остаётся ничего, кроме усталости.

И вдруг я почувствовала — его руки снова крепче сомкнулись вокруг меня. Он прижимал к груди, туда, где под тканью рубашки угадывался рельеф и набитый рисунок — тот самый, который я сама набивала ему. Я невольно попыталась чуть отстраниться, но он не отпустил полностью, только ослабил хватку ровно настолько, чтобы позволить движение.

Отогнув край его рубашки, я скользнула взглядом по коже. Татуировка — чёрные линии, уходящие под ворот, аккуратная, будто вырезанная, — заживала идеально. Ни воспаления, ни следа раздражения.

И вдруг — хриплый, низкий, почти неуловимый шёпот у самого уха:

— Осмотри её.

Воздух будто стал гуще. Я нервно сглотнула, чувствуя, как пальцы дрожат. Но всё же, почти машинально, потянулась к пуговицам. Одна. Вторая. Третья. Ткань чуть разошлась, открывая больше рисунка — тонкие линии, переплетения, символы, будто древние знаки. Всё сделано безупречно, с какой-то почти болезненной тщательностью.

Я провела пальцем вдоль края — кожа под ним была тёплой, живой. Татуировка действительно заживала идеально. И почему-то именно это — не сила его рук, не хрип в голосе — вдруг пробрало до дрожи. Я рассматривала татуировку внимательно, почти профессионально, стараясь отрешиться от всего, что происходило между нами. Да, я постаралась. Линии легли ровно, глубина цвета идеальная, контуры чистые. Пара крошечных мест требовала коррекции — но это пустяк, работа почти безупречна. Впервые за день я почувствовала лёгкое, почти забытое чувство — удовлетворение от проделанного труда.

Провела пальцами по контуру, по тонкой линии, уходящей под ворот рубашки. Кожа под подушечками пальцев была горячей — и вдруг Феликс хрипло выдохнул, почти стон сорвался с его губ. Он запрокинул голову, будто сдерживая себя, а его ладонь, скользнув по моей спине, поднялась выше — на затылок, мягко, но властно запуталась в моих волосах. Я вздрогнула. Сердце подскочило, дыхание сбилось, и первая мысль — он снова попытается меня поцеловать. Я почти приготовилась отстраниться, но не ожидала того, что он просто подастся вперёд и… замер — так близко, что между нашими губами оставались миллиметры.

Его дыхание было горячим, неровным. Каждая волна этого тепла касалась моей кожи, и казалось, будто весь мир сжался до этого крошечного расстояния. Сердце билось неистово, как пойманная птица в клетке, рвущаяся наружу. Я не понимала, зачем сказала это, но слова сами сорвались, дрожащие, почти шёпотом:

— Всё равно ты меня не удержишь… я смогу сбежать.

Феликс приподнял уголок губ. Его улыбка была опасной, спокойной — из тех, что не обещают ничего хорошего, но притягивают, как бездна.

— Любые планы, — сказал он тихо, почти ласково, — можно поменять.

Он не двинулся ближе, но и не отстранился. Только его пальцы чуть сильнее сжали мои волосы, будто закрепляя момент, заставляя его длиться. И в этой тишине я поняла — неважно, сколько раз я убегу. Он всё равно найдёт способ стоять слишком близко.

Дистанционно учиться оказалось удобнее, чем я ожидала.

Теперь мои утренние пробежки стали комфортнее — я вставала не так рано, натягивала кроссовки и выходила на пустынные улицы, где прохладный воздух будто смывал усталость и тревогу. И хоть Волков всегда был поблизости, я старалась не обращать на это внимания. После — душ, завтрак и лекции, не выходя из комнаты. Вечером работа, аккуратная рутина, в которой всё наконец обретало предсказуемость. Кирилл, к счастью, некоторое время избегал встреч. Видимо, после истории с Алексом решил, что лучше не испытывать судьбу. Я же старалась сосредоточиться на себе — учёбе, работе, спокойствии.

Но к пятнице мне вдруг захотелось праздника. Маленького, только для себя. Если уж я не смогла попасть на концерт «Эскапизма», то почему бы не устроить его дома?

Я достала из шкафа одежду, которую давно хотела надеть. Чёрная кожаная короткая куртка с металлическими кнопками и крупным карманом на груди блестела при свете лампы. Под ней — белый укороченный топ, мягкий и гладкий, подчёркивающий изгибы. Короткая кожаная юбка в складку, чуть расклешённая, с тяжёлым ремнём и серебристой цепочкой на бёдрах. На ногах — сетчатые чулки с ремешками, создающими дерзкий акцент. Всё вместе выглядело так, будто я действительно собиралась выйти в толпу, раствориться в ритме и свете прожекторов.

Я включила музыку — «Эскапизм» звучал мощно, будто стучал в унисон с сердцем. Первые аккорды наполнили комнату, и я позволила себе просто… отпустить. Двигаться, как чувствую. Петь вместе с Арией Кинзбургской — моей вдохновительницей, моей любимой исполнительницей «Морок». Я кружилась по комнате, волосы разлетались, музыка вибрировала в груди. С каждой строчкой становилось легче, словно весь ком из обид, страха, напряжения растворялся в этом ритме.

Очень жаль, что я не смогла попасть на концерт — но, наверное, не всё сразу. У них будут ещё гастроли, я обязательно схожу. А пока я стояла посреди комнаты, в этом своём дерзком образе, пела вместе с Морок, и чувствовала, как внутри впервые за долгое время становится по-настоящему светло.

После короткого стука в дверь я едва успела повернуться, как ручка провернулась, и в комнату вошёл Волков.

Он остановился на пороге, окинул меня долгим взглядом, и уголки его губ чуть дрогнули.

— Очень хорошо, что ты одета, — спокойно сказал он, но в голосе слышалась та знакомая интонация, от которой внутри всё сжималось.

Его взгляд скользнул вниз, задержался на моей короткой юбке чуть дольше, чем следовало, потом вновь поднялся к лицу.

— Мы съездим кое-куда, — произнёс Феликс, словно констатируя факт, а не предлагая.

Я растерянно моргнула.

— Может, стоит переодеться? Я ж замёрзну.

Он чуть качнул головой.

— Так хорошо.

Возражать не имело смысла. Я молча застегнула молнию на куртке, проверила, выключила ли музыку, и пошла следом за ним.