— Катя, — говорит он коротко. — Сейчас приеду. Нет, подожди. Не делай глупостей.

Я замираю на мгновение, прислушиваюсь. Внутри что-то едва заметно шевелится — лёгкое, глупое чувство, похожее на укол ревности. Не острую боль, нет. Просто тень, пробежавшая где-то под рёбрами.

Когда я выхожу в прихожую, он уже убирает телефон в карман и поворачивает ко мне голову.

— Отвезу тебя на работу и поеду выручать девушку Добермана, — спокойно говорит Феликс, будто между строк не звучало ничего подозрительного.

Я стараюсь не выдать своих мыслей и чуть улыбаюсь:

— Вы, я смотрю, очень дружные.

Он подходит ближе, берёт ключи со стола, и в его голосе появляется мягкость:

— На том и стоим. Если вдруг что-то случится, я точно знаю, что ребята придут на помощь. И тебе тоже. Моей ягодке.

От неожиданности я смеюсь — тихо, с какой-то нежностью, и чувствую, как та глупая ревность тут же растворяется в тепле его слов.

— Тогда ладно, — говорю я, поднимая взгляд. — Поехали, пока твоя Катя не успела натворить дел.

Феликс усмехается, открывает дверь и жестом приглашает выйти первой.

— Вот видишь, — шепчет он, — уже ревнуешь. А это значит, что всё работает как надо.

Я закатываю глаза, но не удерживаюсь от улыбки. И пока мы спускаемся к машине, чувствую, как между нами снова устанавливается тот самый, тонкий, почти осязаемый ток — смесь привязанности, лёгкого подтрунивания и чего-то большего, что мы оба пока даже не пытаемся назвать.

Я закончила последние штрихи на коже клиента — тонкие, аккуратные линии легли идеально, словно под рукой всё это время танцевала не игла, а кисть. Парень довольно хмыкнул, бросил взгляд в зеркало и, поблагодарив, вышел из кабинета, оставив за собой запах антисептика и лёгкий гул от машинки, который всё ещё стоял в воздухе.

Я сняла перчатки, протёрла стол и уже тянулась к дезинфектору, когда дверь распахнулась. В проёме появился Кирилл — вечно с идеальной укладкой, с прищуром, в котором больше раздражения, чем интереса. Он лениво прислонился плечом к косяку, скрестил руки на груди.

— В последнее время ты меня разочаровываешь, — произнёс он, не утруждая себя приветствием.

Я не оборачиваюсь, продолжаю аккуратно складывать инструменты.

— Клиенты жалуются? — уточняю спокойно.

— Дело не в этом, — тянет он, раздражённо выдыхая. — Ты стала безответственной. Я вынужден сократить тебе зарплату.

Я замираю, потом медленно выпрямляюсь и поворачиваюсь к нему, глядя прямо в глаза.

— Если ты мне сокращаешь зарплату, — произношу тихо, но отчётливо, — я забираю свою клиентскую базу и увольняюсь. Найду другой салон.

Кирилл сжимает челюсти, глаза темнеют.

— Попробуй только, — бросает он, уже не скрывая злости. — Всё, с чем ты работала, принадлежит салону.

— Всё, кроме людей, — отвечаю, закидывая сумку на плечо. — А они приходят не к салону, Кирилл, а ко мне.

Я хватаю куртку, закидываю её на руку и выхожу в коридор. Его шаги звучат за спиной — тяжело, быстро, злые.

— Ты не понимаешь, с кем связываешься! — почти рычит он.

— Понимаю, — бросаю, не оборачиваясь. — С человеком, который привык считать, что ему всё дозволено.

Он что-то ещё говорит, но я уже не слушаю. Лестница, гул шагов, холодный воздух уличного декабря. Я глубоко вдыхаю, стараясь не дрожать — от холода или от злости, уже неважно. Телефон вибрирует в кармане — сообщение от Феликса: «Через пять минут буду».

Я оборачиваюсь, всматриваюсь в дорогу. Когда его машина наконец останавливается у обочины, я быстро сажусь внутрь. Хлопок двери — и будто весь шум, весь яд последних минут остаётся за стеклом.

Феликс бросает короткий взгляд, внимательный, пронизывающий.

— Всё нормально?

Я киваю, глядя вперёд.

— Просто день такой. Не хочу разборок. Не сегодня.

Он молча трогается с места, и машина мягко уносит нас прочь — от Кирилла, от усталости, от злости. Всё, чего я хочу сейчас — просто тишины. И она наконец приходит.

Феликс ведёт машину молча, взгляд сосредоточен на дороге, но я чувствую — он не здесь. Мысли его где-то далеко, в глубине, куда я пока не умею заглядывать. Его пальцы неторопливо постукивают по рулю, будто отсчитывают секунды, и это лёгкое движение звучит громче любой тишины.

— Скажи, — вдруг произношу я, повернувшись к нему, — ты вообще умеешь решать вопросы не кулаками?

Он бросает на меня короткий взгляд, чуть приподнимает уголок губ, и в голосе проскальзывает ледяная усмешка:

— Один удар в челюсть заменяет два часа разговоров.

Я тяжело вздыхаю, отворачиваюсь к окну.

— Если это шутка, то почти забавно, — тихо говорю я, — но если всерьёз…

— А что? — он бросает взгляд на меня уже внимательнее. — Иногда это работает.

— Иногда, — подтверждаю я, — но не всегда.

Он не отвечает, лишь чуть сильнее сжимает руль, и в машине становится ещё тише. Несколько секунд только шум дороги и редкие вспышки света на лобовом стекле.

— Ты можешь уволиться в любой момент, — произносит он спокойно, будто констатирует факт.

— Дело не в этом, — отвечаю устало. — Я не хочу убегать каждый раз, когда кто-то ведёт себя по-свински.

Он кивает — коротко, напряжённо.

— Я решу вопрос с твоим начальником.

— Нет! — я вздрагиваю, оборачиваюсь к нему, хватая за руку. — Не нужно никаких драк!

Феликс хмурится, будто не понимает, откуда во мне этот страх, зачем я так реагирую. Его глаза становятся холоднее, но не злые — скорее растерянные.

— Я не хочу, чтобы ты снова ввязывался в это, — тихо говорю я. — Просто… поговори с ним. Или не надо вообще. Я сама решу. Если не получится — уволюсь и найду другое место. Не конец света.

Феликс молчит. Секунды растягиваются. Потом он слегка наклоняет голову, взгляд становится мягче.

— Хорошо, — наконец произносит он. — Без драк.

Я выдыхаю с облегчением, а он снова смотрит вперёд — но по глазам видно: он всё равно что-то задумал.

На следующий день мы с Оксанкой сидели в нашем любимом углу университетского кафе — у окна, где всегда было чуть теплее, чем в остальном зале, и пахло свежими булочками. Кафе гудело, люди торопились между парами, кто-то смеялся, кто-то залипал в ноутбук. Атмосфера была лёгкой, предновогодней, и впервые за долгое время я чувствовала, что всё вокруг будто на своих местах.

— Ну что, как жизнь семейная? — с прищуром спросила Оксана, подцепляя ложкой пену с капучино.

— Очень даже, — усмехнулась я. — Елку поставили, игрушки повесили, гирлянду натянули. Феликс сказал, что впервые за десять лет у него дома что-то светится, кроме монитора.

— Вот это прогресс! — фыркнула она. — У меня пока только список подарков. Я, между прочим, уже купила маме крем, брату наушники, и теперь ломаю голову, что дарить папе. Он так невовремя купил новую машину.

Мы болтали обо всём и ни о чём, лениво, спокойно. За окном кружился снег, и на миг всё казалось таким нормальным. Только кофе, друзья и зима.

А потом Оксана внезапно огляделась — ловко, будто шпион в фильме, — убедилась, что никто не сидит рядом, и наклонилась ко мне через стол.

— Слушай, — прошептала она с самым заговорщицким видом. — Я тут такое слышала…

Я вскинула бровь, чуть отодвигая чашку.

— Что опять?

— Не «опять», а — новость века, — торжественно произнесла Оксана. — Говорят, Волков кольцо купил.

Я моргнула, не сразу уловив смысл.

— Какое кольцо?

— А ты подумай, какое, — она склонила голову набок, многозначительно. — Его ребята, кажется, обсуждали. Ратмир, Алекс, кто-то из них проболтался.

Я машинально покраснела, чувствуя, как где-то под сердцем пробегает волна тепла и лёгкой паники.

— Это, наверное, не то, что ты думаешь, — выдохнула я, отмахиваясь. — Может, просто подарок кому-то…

— Ага, — хмыкнула она, — подарок кому-то, ага. Только не делай вид, что не понимаешь. Ты лучше маникюр сделай, ладно? Чтобы фоточки потом были — ручка, кольцо, блестит всё красиво.