Я стояла, будто загнанная в угол собственными чувствами, не зная, куда деваться от самой себя. Всё перепуталось — страх, нежность, благодарность, волнение. Не понимаю, как теперь к нему относиться. Разум шепчет, что всё это неправильно, что нельзя — он слишком опасен, слишком сильный, слишком властный. Но сердце… сердце будто само ищет его присутствия, тянется к нему, хочет слышать этот ровный голос, ощущать уверенность, которой он дышит. Это так странно, противоречиво, будто две половины меня дерутся за право существовать.

В дверь постучали, и я от неожиданности вскрикнула, сердце сбилось с ритма, руки дрогнули.

— Всё в порядке? — голос Феликса прозвучал глухо, но спокойно, как всегда.

Он вошёл, остановился на пороге, внимательно разглядывая меня. Свет из коридора очерчивал его силуэт, делая фигуру почти нереальной — сильной, собранной, чужой и своей одновременно.

— Что с тобой сегодня происходит, а? — тихо, но с ноткой напряжения в голосе.

Я не знала, что ответить. Чувствовала себя мышью, загнанной в угол — хочется бежать, но некуда. Хочется спрятаться, но он всегда найдёт. Я не должна в него влюбляться. Не должна. И всё же... влюбилась.

В груди всё сжалось, дыхание стало коротким. Феликс нахмурился, взгляд стал тяжелее. Он шагнул ближе — один, второй, медленно, будто проверяя, не испугаюсь ли.

— Посмотри на меня, — сказал он негромко.

Я подняла голову, послушно, словно под гипнозом. Его глаза — стальные, внимательные, будто видят всё насквозь. Он долго, почти мучительно долго смотрел, и я чувствовала, как под этим взглядом сгораю, будто мои мысли становятся ему известны.

Он вдруг усмехнулся краем губ, тихо, почти беззвучно.

— Всё понял, — сказал он просто, и в этих словах прозвучала уверенность, от которой стало жарко и стыдно одновременно.

— Так не должно быть, — прошептала я, чувствуя, как дрожат пальцы. — Этого не должно было случиться…

Феликс молча наклонился ближе, тень от его плеч скользнула по стене, и вдруг, почти шепотом, он сказал:

— Закрой глаза.

Всё вокруг будто замерло. Я смотрела на него, не в силах понять, что он собирается сделать, но голос его звучал мягко, почти нежно — без приказа, без нажима. Только просьба. И я, сама не понимая почему, послушалась.

Я послушно закрыла глаза. Воздух вокруг будто стал плотнее, гуще, а сердце забилось так громко, что казалось — Феликс наверняка слышит каждый удар.

— Не открывай, пока я не скажу, — его голос был тихим, спокойным, но в нем звучала та особенная интонация, от которой внутри всё дрожало. Не приказ, но сила, от которой не хотелось спорить.

По телу прошла нервная дрожь, кожа чувствовала каждое движение воздуха, каждый звук. Я не представляла, что он собирается делать, но в груди уже разгоралось странное, неосознанное ожидание.

Я услышала, как он медленно обошёл меня, шаги мягко касались ковра, будто хищник кружит вокруг добычи. Потом — короткий вдох, сильные руки обвили талию, и я сдавленно вскрикнула, когда он без усилия приподнял меня над полом. Легкость его движения поражала — будто я ничего не весила.

Он нёс меня недолго, шаги глухо отзывались в пространстве, потом я почувствовала мягкость под спиной — кровать. Феликс улёгся рядом, но мгновение спустя утянул меня за собой, прижимая к себе, будто не желая отпускать. Моя щека прижалась к его груди, а дыхание сбилось, горячее, неровное.

Я чувствовала его запах — немного сандала, металла, чего-то свежего и очень мужского. Старалась не двигаться, не дышать, но сердце, казалось, вот-вот выскочит.

Он прижал мою голову к своему плечу, ладонь уверенно легла на спину, и тихо, почти шепотом, спросил:

— Что именно тебя беспокоит в твоих чувствах, ягодка?

Голос был слишком близко, слишком мягко. От него невозможно было защититься.

— Никаких чувств, — выдохнула я, чувствуя, что вру и он это знает. — Я просто... вся в учебе.

Феликс не ответил сразу. Молчание между нами стало густым, как ночь. А потом вдруг — движение, быстрое, ловкое: мир перевернулся, и я уже лежала на спине, а он — надо мной, сидел, упершись коленями по обе стороны от моих бедер.

Он смотрел сверху вниз, глаза хищно блестели, но губы тронула насмешливая улыбка.

— Лгунья, — сказал он тихо, почти ласково, и это прозвучало куда сильнее, чем если бы он закричал.

Сердце ухнуло куда-то вниз. Я знала, что он прав.

— И что мне с тобой сделать, чтобы услышать правду?

— Хочешь, расскажу, что с тобой происходит? — тихо спросил он, и я почувствовала, как голос Феликса будто вибрацией прошёл по коже.

Сердце забилось так, что казалось — ещё немного, и оно просто не выдержит. Воздуха не хватало, будто кто-то стянул грудь невидимой лентой. Волков чуть подался вперёд, и расстояние между нами сократилось до смешного — я чувствовала тепло его дыхания, ощущала каждое движение его груди, каждую частицу силы, исходившую от него.

Я дышала громко, рвано, почти судорожно, и не знала, чего боюсь сильнее — его или себя. Эмоции нахлынули волной, накрыв с головой. Всё смешалось — страх, растерянность, желание, благодарность, то самое странное притяжение, от которого невозможно было отвернуться.

Он почти не касался, но я чувствовала его всем телом. Дыхание Феликса скользнуло по моей щеке, горячее, уверенное, заставив кожу покрыться мурашками.

— Я знаю, что тебя беспокоит, — произнёс он тихо, и в голосе не было насмешки — только спокойная уверенность.

— Нет… — я замотала головой, будто отмахиваясь, будто могла остановить то, что происходило между нами.

Феликс не отстранился. Его взгляд стал серьёзным, глубоким, слишком честным.

— Ты привыкла быть слабой, — сказал он почти шепотом, но каждое слово резало воздух. — Прятаться за учебой, за правильностью, за тем, что безопасно. А теперь тебе непривычно, что кто-то рядом. Что кто-то сильнее тебя. Что кто-то взял ответственность за твою жизнь и держит слово.

Он наклонился ближе, до опасной черты, и я не смогла отвести взгляда.

— Я сказал, что ты полюбишь меня, — его голос стал ниже, тише, почти хриплым. — И ты уже чувствуешь это. Но не можешь смириться. Лёд тронулся, и ты пугаешься тепла.

Он говорил спокойно, без тени торжества — будто просто констатировал факт. А я сидела, застыв, чувствуя, как сердце бьётся под его рукой, и впервые не знала, хочу ли, чтобы он был прав.

Тёплые пальцы Феликса коснулись моей щеки, скользнули вниз, едва задевая кожу — осторожно, как будто он боялся разрушить то хрупкое равновесие, что держало нас на грани. Большой палец на мгновение коснулся уголка губ, и дыхание сбилось, застряв где-то между вдохом и выдохом.

— Знаешь, что тебя пугает сильнее всего? — произнёс он тихо, почти ласково, но в этих словах слышалась сталь. — То, что ты начала менять мнение обо мне.

Я не ответила. Не могла. Все слова будто исчезли — остались только звуки сердца и его дыхание, слишком близкое, слишком ощутимое. Я пыталась взять себя в руки, прижать обратно этот хаос, не дать чувствам вырваться наружу. Но чем сильнее старалась, тем явственнее ощущала — хочу прикоснуться к нему, прижаться, спрятаться в этих сильных, тёплых руках, где всё кажется простым и безопасным.

Но я не имела права. Не могла позволить себе этого — не после всего.

— А ещё, — продолжил он, чуть склонив голову, его пальцы теперь лежали на моей шее, чувствуя пульс, — ты боишься, что твои чувства не взаимны.

Я вздрогнула.

— Боишься, что до сих пор не знаешь, кто мы друг для друга, — он говорил спокойно, глядя прямо в меня. — Что не знаешь, чувствую ли я то же самое, что и ты.

Эти слова пронзили, будто гром ударил в самое сердце. Воздух из комнаты будто вышел, а я — просто не выдержала. Резко открыла глаза и посмотрела на него.

Феликс, как всегда, внешне был безмятежен — спокоен, собран, почти холоден. Но глаза… Его глаза потемнели, стали глубже, тяжелее, и в их глубине бушевало что-то опасное, неконтролируемое, будто он сдерживал внутри целую бурю, не позволяя ей вырваться наружу.