На обеденной перемене мы с Оксанкой сидели в маленьком кафе при университете. Снаружи стеклянные стены покрывал морозный узор, внутри — запах шоколадных булочек и гул голосов. Оксана что-то весело рассказывала, вертела в руках бумажный стаканчик с латте.

— Я уже купила половину подарков, — хвасталась она, — и если ты опять забудешь про Новый год, я обижусь.

Я усмехнулась, но без особого энтузиазма.

— Мои планы сорвались, — сказала я тихо. — Придётся встречать Новый год в общаге, под мандарины и «Иронию судьбы».

— Всё ещё лучше, чем одной, — подмигнула она. — Хотя, если Волков позовёт, думаю, ты и без фильма не заскучаешь.

Я отвела взгляд, глядя куда-то в окно, где редкие снежинки плавно опускались на серый асфальт. Сердце болезненно сжалось — имя Феликса отзывалось внутри болью, будто свежим ожогом. Хотелось что-то ответить, но вместо этого я просто сделала глоток кофе.

И вдруг — услышала своё имя. Чётко, громко, через весь холл. Я машинально повернула голову, думая, что это кто-то из ребят с потока. Но в следующую секунду дыхание сбилось. Между двумя студентами, возле лестницы, стоял мужчина в длинном тёмно-сером пальто. Его осанка, походка, взгляд — всё показалось до ужаса знакомым.

Нет. Этого не может быть.

Секунду я даже не верила в происходящее, моргала, будто пыталась стереть видение. Но он не исчезал. Иван. Мой отчим.

Тот, чьё появление всегда предвещало неприятности, чьё имя я старалась не произносить вслух последние пару лет.

Воздух будто стал гуще, тяжелее. Я почувствовала, как по спине пробежал холод.

— Всё в порядке? — настороженно спросила Оксана, заметив, что я побледнела.

— Да… просто показалось, — прошептала я, чувствуя, как губы пересохли.

Но в этот момент он сделал шаг вперёд.

— Карина, — произнёс он.

Его голос — низкий, ровный, чуть глухой — прорезал пространство так, что в кафетерии мгновенно стало тише. Несколько человек повернули головы, и я ощутила себя героиней чужой сцены.

Он приближался спокойно, уверенно, будто знал, что я не убегу.

— Нам нужно поговорить, — сказал Иван, остановившись передо мной. Его лицо было всё таким же — выточенные черты, тень щетины, глаза цвета выцветшего янтаря. Ничего не изменилось. Только я.

Я попыталась говорить спокойно, но голос дрожал:

— Я… сейчас занята.

— Это ненадолго, — его тон был мягким, но в нём чувствовалась та же старая сталь, против которой я не могла ничего. — Выйдем.

Я ощущала на себе десятки любопытных взглядов. Шепот, перешёптывания. «Кто это?», «Отец?», «Нет, мужчина явно не студент…» Всё это било по нервам. Хотелось исчезнуть.

Я бросила короткий взгляд на Оксану.

— Я тебе позвоню, ладно? — произнесла я, стараясь, чтобы звучало естественно.

— Карина, ты уверена?.. — начала она, но я уже поднялась, чувствуя, как в груди всё сжимается.

Иван чуть кивнул — коротко, как всегда. Я пошла первой. Он — рядом, ровно в полшага позади, сохраняя ту же уверенную дистанцию, будто контролируя пространство вокруг нас. Мы прошли мимо столов, через вестибюль, где звуки шагов гулко отражались от плитки. За стеклянной дверью университета царила зима: небо тяжело нависало, сыпал мелкий снег.

Я остановилась на крыльце, глубоко вдохнула морозный воздух — и только теперь поняла, как дрожу. Он стоял рядом, смотрел на меня, чуть прищурившись, и мне показалось, что время снова потекло назад.

— Говори, — выдохнула я, не поворачиваясь. — Только быстро.

— Быстро не получится, — тихо, почти ласково ответил Иван. — У нас слишком много недосказанного.

Его голос звучал ровно, но я чувствовала, как внутри поднимается тревога — знакомая, липкая, парализующая. Я знала этот тон, эти слова. И знала, что дальше всё может пойти совсем не так, как я надеялась.

На крыльце стоял холод — не просто зимний, а тот, что пробирает до костей, будто всё вокруг вымерло. Снег хрустел под ногами, ветер резал щёки. Я обхватила себя руками, но не столько от холода, сколько от внутреннего напряжения. Иван стоял напротив — высокий, собранный, будто не замечал мороза. Его пальто было застёгнуто до воротника, лицо — каменное.

— Карина, — произнёс он наконец, спокойно, почти устало. — Я долго думал, как с тобой поговорить. Но, видимо, иначе нельзя.

— Зря стараешься, — ответила я, стараясь держать голос ровным. — Между нами давно всё сказано.

Он слегка усмехнулся, без веселья, будто что-то в моих словах лишь подтвердило его догадки.

— Знаешь, я был сильно разочарован твоей матерью, — произнёс он с нажимом, — и теперь, чтобы стереть этот позор, я нашёл тебе мужа.

Я моргнула, не сразу поверив в то, что услышала.

— Что? — в голосе вырвался смешок, больше от шока, чем от иронии. — Ты... с ума сошёл?

— Я спасаю твою жизнь, — сказал он так же спокойно. — Или то, что от неё останется, если ты продолжишь позорить нашу фамилию.

Я стиснула зубы.

— Меня больше не касается ничего, что связано с тобой, — прошептала я. — Ни ты, ни твои решения не имеете надо мной власти.

Его взгляд потемнел. На мгновение он просто стоял, а потом — резко, почти без предупреждения — схватил меня за запястье. Пальцы, холодные, сильные, сжались, будто железный обруч.

— Не смей, — прошипел он, склоняясь ближе. — Не смей говорить со мной так. Мать сбежала из-за тебя, Карина! Из-за твоего упрямства, твоей неблагодарности! Она где-то прячется, боится вернуться! А теперь ты — ты примешь свою участь, и точка.

— Пусти! — Я рванулась, пытаясь вырваться, но его хватка только усилилась. Боль полоснула по руке, я пошатнулась, едва не потеряла равновесие. Иван никак не отреагировал.

— Пусти, или я закричу! — предупредила я, чувствуя, как в груди поднимается паника.

Он молча глянул на меня — взгляд тяжёлый, выжидающий. Потом вдруг метнулся рукой к моему карману, выдернул телефон и, прежде чем я успела осознать, что происходит, швырнул его об плитку. Раздался глухой треск — экран покрылся сетью трещин, пластик разлетелся во все стороны.

— Вот и всё, — холодно сказал он. — Никто не услышит.

Я попятилась, но он уже шагнул вперёд, схватил за плечо и резко потянул.

— Отпусти, слышишь?! — вырвалось у меня. Я пыталась упираться, но он был сильнее. Его пальцы врезались в кожу, дыхание вырывалось рывками, а в голове звенело от страха.

— Не усложняй, — выдохнул он, и в этот момент в его голосе не было ничего человеческого.

Я попыталась снова вырваться, ногой ударила по его ботинку или в колено — бесполезно.

Удар был сильным — и резкая боль в щеке. Голова мотнулась в сторону, мир на секунду потемнел. Всё сжалось в один гулкий удар сердца. Звук ветра, скрип снега, глухой стук шагов. Всё слилось в кашу, будто через толстую стену. Я чувствовала, как меня тянут в сторону, почти тащат — тело сопротивляется вяло, ноги подгибаются. Мир расплывается, проваливается в серый туман.

Металл под ладонью, запах бензина, холодный воздух. Потом — хлопок крышки багажника. Темнота. Теснота. В голове гудит, губы обожжены холодом. Где-то далеко слышится шум мотора. Машина трогается, дергается, и я понимаю: меня везут. Неизвестно куда.

Я лежала, прижимаясь щекой к холодному металлу, в темноте, которая будто пульсировала. С каждым поворотом машины тело подбрасывало, ударяло о стенку багажника. Пахло бензином, пылью и чем-то ржавым. Сквозь гул мотора начали прорываться голоса — глухие, мужские. Я прислушалась, затаив дыхание.

— Начальник, — проговорил кто-то с хрипотцой, — может, не стоило так жёстко? Девка всё-таки… —

— Заткнись, — оборвал его Иван. Его голос я узнала сразу. Спокойный, уверенный, мерзко-уверенный. — Я сказал — будет, как я решил. Проблем не будет, ясно?

— Но… — попытался вставить второй.

— Никто её искать не станет, — продолжил Иван с ледяным спокойствием. — У неё никого нет. Ни семьи, ни друзей, только этот сброд в универе, и то — временно. Через день-два все решат, что уехала к матери.