Холодный кафель под ногами, шорох пакетов, шелест одежды — всё казалось обычным, пока в помещение не ввалились остальные. Болтали, смеялись, кто-то уже достал телефон, пересматривая видео с тренировки.

— Ну всё, выкладывай, — Вера опустилась на скамью напротив, глядя прямо на меня. — Почему Волков к тебе липнет? Что между вами?

Я молча натянула свитер, застегнула рюкзак. Не собираюсь ничего объяснять. Ни им, ни кому бы то ни было.

— Она специально молчит, — шепнула кто-то за спиной. — Секретничает.

— Может, правда встречаются, — добавила другая.

Я не выдержала этого гомона, прошла мимо, не сказав ни слова. Слова всё равно ничего бы не изменили. В коридоре стояла тишина. Запах спортзала — смесь резины, моющего средства и чего-то металлического — вдруг показался невыносимым.

Я поправила ремень рюкзака на плече и направилась к лестнице. Шаг за шагом вниз — лишь бы быстрее уйти, спрятаться в своей комнате, где нет ни этих взглядов, ни вопросов, ни Волкова, от которого невозможно понять — он угроза или всё же защита.

Я устало ввалилась в комнату, чувствуя, как будто день высосал из меня все силы. На работе сегодня был полный завал — какой-то безумный наплыв клиентов. Все хотят одно и то же: «маленькое, аккуратное, с тонкими линиями» — то ли сердце, то ли надпись, то ли звёздочка на запястье. Новая мода, чтоб её.

Бросив сумку у двери, я переоделась в спортивные брюки и старую футболку, потянулась, пытаясь размять затёкшие плечи, и заглянула в холодильник.

— Ну, блин, — выдохнула я. — Пусто. Совсем.

Как и следовало ожидать: после работы собиралась зайти в магазин, но, конечно же, поленилась. Ладно. Быстрорастворимая лапша — не королевский ужин, но на сегодня сойдёт. Я залила её кипятком, поставила чашку на стол и только собралась сесть, как в дверь постучали. Не громко, но настойчиво.

Я открыла — и на пороге стоял Волков. Не дожидаясь ни слова, он спокойно вошёл, будто это его комната.

— Ты, между прочим, явился без приглашения, — устало заметила я, облокотившись о косяк.

Феликс не ответил. Его взгляд медленно скользил по комнате — рабочий стол, аккуратная стопка книг, немного разбросанные кисти и эскизы, комок из одеяла на кровати.

Он остановился у стены. Там, прямо над кроватью, висели два плаката. На одном — тёмная маска с отрешённым лицом, за которой мерцала ночь и серебряный месяц над горами. Из-за маски вырывались багровые крылья, и под всем этим серебром и тьмой блестело слово: «Эскапизм». На другом — чёрный ворон с горящими красными глазами, крылья которого словно тлели по краям алым пламенем. Под ним резными буквами выведено: «Морок». Мои самые любимые рок-группы, причём с одной и той же вокалисткой.

Феликс чуть склонил голову, будто что-то сопоставляя.

— Интересный выбор, — сказал он спокойно. — Две стороны одной натуры.

А я, стоя посреди комнаты, вдруг подумала, что он сам словно сошёл с одного из этих плакатов — тень и холод, от которых невозможно отвести взгляд. Я скрестила руки на груди, стараясь сохранить спокойствие, хотя внутри уже зарождалось раздражение.

— Зачем ты пришёл, Волков? — спросила я, глядя прямо на него.

Он лениво обернулся от стены, где только что рассматривал плакаты, и медленно ответил:

— Меня тут кое-что интересует. Говорят, тебя видели с Глебом.

Я чуть приподняла бровь, устало пожав плечами:

— Ну и что? Мы просто сидели в кафе.

Феликс сузил глаза, губы тронула хищная усмешка.

— Не смей флиртовать с другими, — сказал он тихо, но в голосе скользнул металл. — Ты моя, ягодка. И только моя.

Сил спорить не было. Работа вымотала, да и сама сцена выглядела абсурдно. Я выдохнула, стараясь говорить ровно:

— С Глебом мы просто общались. Это не преступление.

Волков скривился, будто мои слова были для него пустым звуком. Только непонятно, кому он не верил — мне или самому Глебу. И почему-то именно эта его реакция вдруг меня задела.

— После твоей «помощи» мне объявили бойкот, — выдохнула я, чувствуя, как в груди поднимается злость. — В группе со мной никто не разговаривает. В этом городе у меня нет друзей, нет подруг, начальник — законченный урод, а теперь ты ещё хочешь запретить мне общаться хоть с кем-то?

Он чуть склонил голову, и в уголках губ мелькнула усмешка — холодная, едва заметная.

— Наконец-то огрызаешься, — сказал Феликс тихо, будто доволен тем, что вызвал меня на эмоции.

Я открыла рот, чтобы высказать всё, что думаю о нём — о его мнимом контроле, о том, как он вторгается в мою жизнь, решает за меня, ставит свои границы там, где ему вздумается. Но слова застряли где-то в горле. Эмоциональное опустошение было сильнее раздражения. Всё, что я смогла — устало плюхнуться в кресло, чувствуя, как усталость накрывает с головой.

Феликс посмотрел на стол, где стояла тарелка с заваренной лапшой. Скривился так, будто увидел что-то отвратительное.

— Неужели ты это ешь? — в его голосе звучала смесь презрения и… раздражения.

Я только закатила глаза и вздохнула.

— Да. Это называется ужин для вымотанного человека.

Волков не ответил. Подошёл к холодильнику, рывком открыл дверцу, заглянул внутрь и с грохотом захлопнул. Потом — всего два шага, и он уже рядом. Его руки легли на подлокотники кресла, заперев меня в ловушке. Он навис, слишком близко, и от его холодного взгляда по коже побежали мурашки.

— Почему ты не сказала, что тебе нечего есть? — тихо, но угрожающе спросил он.

Я опустила голову, не желая встречаться с ним взглядом. Но Волков не потерпел этого.

— Смотри на меня, — произнёс он коротко, повелительно. — И отвечай.

Я вздрогнула, подняла глаза и упрямо посмотрела прямо в его холодные стальные зрачки.

— Потому что не собираюсь тебя ни о чём просить, — сказала тихо, но отчётливо. — Ты мне никто. И я не обязана перед тобой отчитываться.

Мгновение тянулось бесконечно. Его взгляд стал ещё холоднее, будто лёд пролился по воздуху между нами, пронизывая до костей.

Феликс молча схватил тарелку с лапшой и с размаху швырнул её в раковину. Глухой удар, звон пластика, а затем — липкий звук, когда бульон с лапшой расплескался во все стороны. Я инстинктивно зажмурилась, чувствуя, как сердце сжалось в груди, и, пытаясь не подать виду, тихо икнула.

Но Волков не дал мне ни секунды, чтобы прийти в себя.

— Переодевайся, — холодно бросил он.

— С чего бы это? — я с трудом заставила голос звучать спокойно. — Я никуда с тобой не поеду.

Он повернулся ко мне, и этого взгляда было достаточно, чтобы внутренне сжаться. В его глазах не было ярости — только сталь, непоколебимая и опасная. Меня будто прожгло этим молчанием, и я снова икнула, уже от напряжения, а потом обречённо вздохнула:

— Хотя бы отвернись.

Феликс молча развернулся и встал спиной, глядя куда-то в окно. Ни одного движения, ни попытки обернуться — стоял, будто изваяние. Я торопливо переоделась, чувствуя, как руки дрожат, и старалась не шуметь.

— Готова, — пробормотала я.

Не успела сделать и шага, как Феликс резко развернулся, схватил меня за запястье и потащил к двери.

— Эй! — только и успела выдохнуть я, но он не ответил.

Коридор, лестница, двери общежития — всё пролетело в каком-то тумане. На улице пахло дождём, асфальт еще блестел после вечернего ливня. Феликс открыл дверь своей машины, словно мне не оставалось выбора, и буквально усадил внутрь.

Он обошёл капот, сел за руль, и двигатель загудел низко и уверенно. Машина тронулась, покидая территорию университета.

Я сидела, прижимая к себе руки, чтобы не выдать дрожь. Икота всё ещё вырывалась сквозь губы, раздражая и пугая одновременно.

Я не знала, куда он меня везёт, не знала, почему он так взбесился… и, если честно, не хотела знать.

Страшнее было другое — что где-то глубоко внутри я чувствовала: он не причинит вреда. Хотя объяснить почему — не могла.