Я закатила глаза, но улыбка уже пряталась в уголках губ.

— Оксана, прекрати. Это не про нас, правда.

— Конечно, конечно, — протянула она с самой невинной миной на лице, — просто на всякий случай сходи к мастеру. Вдруг пригодится.

Я рассмеялась, а потом уткнулась взглядом в чашку, чувствуя, как мысли начали скакать быстрее. Кольцо? Предложение? Нет. Это ведь просто совпадение. Просто совпадение… правда?

— А если серьёзно, — вдруг сказала Оксана, отставляя чашку и глядя на меня с неожиданной сосредоточенностью, — вот если бы он действительно сделал предложение… ты бы согласилась?

Я растерянно усмехнулась, поводя плечами.

— Не знаю, — призналась я. — Я вообще хочу семью, свою… нормальную, настоящую, где тепло, где можно просто быть собой. Но мы с Феликсом… мы ведь совсем недавно вместе. Всё ещё учимся договариваться, понимать друг друга. Он — человек сложный, я это вижу. Да и я не подарок.

— Возможно, — хмыкнула она, — но если честно, у вас получается. Я же вижу, как он на тебя смотрит. И как носится. Не каждый мужчина так умеет.

Я улыбнулась, но чуть натянуто.

— Может быть… хотя иногда мне кажется, что он просто привык всё держать под контролем. Даже заботу.

Оксана покачала головой.

— Не думаю. Он ведь и правда старается. Действиями. А это куда важнее слов.

Я на секунду замолчала, глядя куда-то за окно, где снег ложился на мокрый асфальт ровными, мягкими пластами.

— А люди вообще меняются, как ты думаешь? — спросила я тихо, не столько у неё, сколько в пустоту.

Оксана чуть улыбнулась, но в её взгляде мелькнула серьёзность.

— Наверное, да. Если есть ради кого.

Я сжала пальцы вокруг чашки, чувствуя, как тепло кофе проникает в ладони.

— Ради кого… — повторила я едва слышно.

Оксана поставила локти на стол, подалась чуть ближе.

— Видимо, ради тебя, — произнесла она мягко. — Он ведь действительно тебя ценит.

Ценит… Это слово застряло у меня в голове, будто заноза. Он и правда заботился — всегда. Мог молча взять на руки, если я болела, принести еду, просто быть рядом. И ни разу не упрекнул. Но… он никогда не говорил, что любит.

Я задумчиво провела пальцем по краю чашки, глядя, как в остывшем кофе качается слабый отблеск ламп.

— Странно, — прошептала я. — Он говорит, что я важна. Что не даст меня в обиду. Что я его. Но никогда… ни разу не сказал, что любит.

Оксана посмотрела на меня внимательно, но ничего не ответила. И в этой тишине я вдруг поняла, как сильно хочу услышать это от него. Пусть один раз. Пусть даже шёпотом.

Клиент довольно щурился, глядя на свежую татуировку — сложный рукав в насыщенных цветах, где каждая деталь будто оживала под кожей. Он благодарил меня, восхищался, говорил, что не ожидал такого результата. Я улыбалась — устало, но искренне. Было приятно видеть, что человек доволен.

Когда он ушёл, я привычно начала приводить рабочее место в порядок: убрала инструменты, протёрла поверхность антисептиком, аккуратно сложила краски и перчатки. В салоне уже становилось тихо — поздний час, почти все мастера разошлись. Я накинула куртку на плечи и направилась к выходу, мысленно предвкушая тёплый чай и мягкий плед.

Но стоило пройти холл, как раздалось знакомое:

— Подожди минутку.

Я вздрогнула. Кирилл стоял у стойки администратора, с телефоном в руке и усталой улыбкой на лице. На первый взгляд — просто разговор, но я уже знала этот его тон.

— Нам нужно поговорить, — сказал он, подходя ближе.

— Я уже закончила, Кирилл Анурович, — спокойно ответила я, стараясь не показывать раздражения.

— Вот именно. Ты закончила, а у меня накопилось. — Он усмехнулся, скользнув взглядом по моему лицу, шее, ниже. — Ты ведь понимаешь, что увольнение тебе не нужно. Я могу всё вернуть, даже прибавить. Мы ведь всегда могли договориться.

— Договориться? — я прищурилась, чуть отступая. — Я уже всё сказала.

— Ну зачем так остро, — он протянул руку, будто хотел взять за локоть, — я же не враг тебе.

Его пальцы скользнули к моему запястью, сжали сильнее, чем следовало.

— Кирилл Анурович, отпустите.

— Не прикидывайся, тебе ведь тоже не всё равно. Я же вижу, — в его голосе послышалась тягучая самоуверенность. — Не нужно строить из себя ледышку, мы можем…

— Хватит, — я дёрнула руку, но он не отпустил.

На мгновение воздух между нами будто сгустился, стал липким, неприятным. Его взгляд скользнул по моему лицу с тем самым выражением, которое я ненавидела — смесь самодовольства и желания.

— Кирилл, вы переходите границы, — холодно сказала я, пытаясь говорить ровно, хотя внутри всё дрожало.

Он хмыкнул, сделал шаг ближе, и я почувствовала его дыхание у виска.

— Границы? Они там, где мы их ставим, малышка.

— Нет, — я резко оттолкнула его, с трудом вырываясь, — не там.

Послышался голос — негромкий, ровный, но в нём был ледяной металл:

— Она сказала «нет».

Я не успела даже обернуться, как раздался глухой удар. Кирилла отбросило назад — он ударился о стену, с глухим звуком осел, но Волков уже был рядом. Второй удар — короткий, точный, хруст. Ещё один — и всё стихло.

Я вскрикнула, прикрывая лицо ладонями, отступила, споткнулась о край коврика. Воздух будто вырвали из лёгких. В голове звенело — от испуга, от резкого всплеска всего сразу.

Феликс выпрямился, бросил короткий взгляд на Кирилла, который сидел на полу, держась за разбитую губу.

— Ты дышишь — уже везёт, — холодно бросил Волков и достал телефон.

— Скорая, тату-салон «INKme». Мужчина, травма лица, сознание сохранено.

Он говорил спокойно, почти буднично, как будто сообщал о поломке машины. Второй звонок — уже кому-то из своих товарищей или друзей.

— Да, закрой завтра «INKme». Полностью. Да, с утра.

Его голос не повышался, но в нём чувствовалась та самая непреклонная сила, которая не оставляла сомнений — всё, что он сказал, будет сделано.

Я стояла, не смея ни двигаться, ни говорить. Только когда он подошёл, я ощутила, как его ладони легли на мои плечи — тёплые, уверенные.

— Пойдём, — тихо сказал он.

Я позволила ему вывести меня наружу. На улице пахло снегом, вечерний воздух щипал щёки, и я чувствовала, как напряжение медленно отпускает. Феликс молчал. Не смотрел на меня, не говорил ни слова, просто держал за руку.

Мы дошли до машины, он открыл переднюю дверь, помог сесть, пристегнул ремень. Сам обошёл, сел за руль и завёл двигатель.

Молчание было вязким, глухим. Дворники скребли по стеклу, за окном медленно падал снег.

Я прикусила губу, попыталась сказать хоть что-то — слова застревали. Где-то внутри всё ещё дрожало. Хотелось заплакать, но я сдержалась.

— Феликс… — начала я.

— Тсс, — он бросил короткий взгляд, — дома поговорим.

Я кивнула, чувствуя, как голос предательски дрогнул. Стиснула пальцы на коленях, стараясь не икнуть, не сорваться. Он повёл машину плавно, без рывков. В его лице не было ярости — только собранность и странная, пугающая тишина. И, глядя на профиль Феликса в отсветах фонарей, я вдруг поняла: да, он способен защитить. Но иногда его защита — как буря, что сметает всё на пути.

Мы добрались до дома быстро — слишком быстро. Всё это время я смотрела в окно, не произнося ни слова, только слушала, как двигатель ровно гудит под мягкий шум снега. В квартире я первой сняла ботинки, пальто соскользнуло с плеч, и воздух в коридоре вдруг показался душным.

Я облизала пересохшие губы, с трудом выдохнула:

— Феликс… ты избил Кирилла.

Он бросил ключи на полку, даже не взглянув на меня.

— Он сам нарвался. — Его голос был спокойный, почти равнодушный. — Давно напрашивался.

— Это не оправдание, — я покачала головой, чувствуя, как внутри всё дрожит от усталости и злости. — Можно было решить всё иначе. Без… — я замялась, подыскивая слово, — без кулаков. Это хулиганство, как минимум.