Он посмотрел прямо в глаза, без улыбки, но в уголках губ мелькнула тень удовлетворения — победа всё ещё пульсировала в нём, как ток.

— Пришла? — просто сказал он, словно это было само собой разумеющимся.

А у меня внутри всё перевернулось.

— Подойди, — сказал он тихо, без тени вопроса.

Я замерла, но ноги сами сделали шаг вперёд. Потом ещё один. Сердце грохотало где-то в горле, воздух стал густым, как сироп. Феликс стоял совсем близко — горячий, мощный, с тем самым холодным взглядом, от которого хочется то ли бежать, то ли шагнуть навстречу. Он склонил голову чуть набок, будто изучал моё лицо.

— Неужели не хочешь поздравить меня? — в голосе прозвучала насмешка.

— Э… с победой, — пробормотала я, чувствуя, как где-то в груди застревает нервный ик.

Феликс усмехнулся — коротко, почти беззвучно. Его рука поднялась, и я не успела ни отшатнуться, ни вдохнуть — большой палец коснулся моих губ, провёл по нижней, чуть задержался, будто проверяя, настоящая ли я. Мир в тот миг сузился до этого прикосновения. А потом — всё исчезло.

Феликс резко наклонился, и его губы прижались к моим. Грубо, властно, без предупреждения. Пальцы запутались в моих волосах, а вторая рука обвила талию, легко, но неотвратимо приподнимая. Стена за спиной — холодная, он — горячий, дыхание сбилось. Всё стало сплошным электричеством, будто воздух вспыхнул искрами. Это был не поцелуй — буря, порыв ветра, от которого невозможно спрятаться. Я не знала, как дышать, как думать. Всё тело будто предало меня, отвечая на его движение, пока в голове звенела только одна мысль: это мне нравится.

Но вместе с этим пришло другое — резкое, обжигающее осознание. Это мой первый поцелуй. И — с ним. С человеком, который загнал меня в угол, в клетку, посадил на поводок.

Я застучала кулаками по его плечам — не сильно, скорее в отчаянии, пытаясь вернуть хоть немного контроля. Феликс чуть отстранился, дыхание его всё ещё обжигало кожу. Он по-прежнему держал меня, не давая отойти, и в глазах у него было что-то опасное — не злость, не страсть, а та самая смесь, от которой сердце замирает: власть и притяжение.

— Вот теперь поздравила, — хрипло произнёс он, всё ещё глядя прямо в глаза.

Я почувствовала, как внутри всё вспыхивает — не просто больно, а яростно, оглушительно. Как будто кто-то распахнул дверь, за которой я прятала всё — страх, усталость, надежды — и впустил бурю. Он украл мой первый поцелуй. Первый. То, о чём я мечтала в детстве, когда верила, что однажды полюблю по-настоящему. Что это будет нечто чистое, светлое, дрожащее, как утренний туман. А вместо этого — его губы, его сила, его холодная уверенность, что всё в этом мире принадлежит ему, включая меня.

Слёзы брызнули внезапно, горячие, злые. Я стала бить его кулаками, беспорядочно, по груди, по плечам — но это всё равно что колотить по стене. Феликс стоял, не двигаясь, с лёгким недоумением, будто не понимал, что происходит.

— Ты… ты не имел права! — выкрикнула я, захлёбываясь рыданиями. — Не смел!

Голос сорвался на хрип. Я икала, не могла отдышаться, слёзы лились ручьём. В груди всё сжималось, будто от судороги.

— Это должен был быть человек, которого я полюблю, понимаешь?! — я почти кричала, слова рвались изнутри, с болью. — Не ты!

Феликс чуть отступил — медленно, осторожно, как будто боялся спугнуть. Но не настолько, чтобы отпустить. Я рванулась вперёд и со всей силы толкнула его в грудь. Он шагнул назад, не потому что я сильная — просто позволил.

— Я ненавижу тебя! — выкрикнула я, и от собственного голоса по спине пробежали мурашки.

Я развернулась и вылетела из раздевалки. В коридоре столкнулась с кем-то — кто-то вскрикнул, схватил меня за руку, но я вырвалась, не глядя. Всё плыло перед глазами.

Бежала, не разбирая дороги. Сквозь рев толпы, через свет прожекторов, по ступеням, к выходу, к улице. Воздух резал лёгкие, дыхание сбивалось. Я не стеснялась слёз — пускай все видят, мне всё равно.

Бежала, пока город не растворился в огнях и шуме, пока сердце не превратилось в гулкий колокол.

Наплевать.

На него. На этот вечер. На всё.

Я лежала, укутавшись в одеяло, как в спасительный кокон, но даже оно не могло спрятать меня от боли. Слёзы текли бесконечно, душили, разрывали грудь, вырывались наружу рыданиями — громкими, отчаянными, как у ребёнка. Казалось, лёгкие вот-вот лопнут от усилий. Я пыталась съёжиться, свернуться, стать меньше, исчезнуть. Хотелось, чтобы весь этот день оказался просто дурным сном, чтобы можно было проснуться — и ничего не было.

Щёлкнул замок. Я вздрогнула, даже не успев вытереть слёзы. Шаги — медленные, уверенные, чёткие. Шорох пакета. Тишина — густая, тяжелая. Его присутствие я бы узнала из тысячи: воздух будто сжался, стал плотным, густым, пропитанным его энергией. Ладонь Феликса легла мне на спину — горячая, тяжёлая, властная.

— Давай поговорим, — сказал он спокойно, почти без эмоций.

Я резко вскочила, сдёрнув одеяло, отшатнулась и сбросила его руку, словно обожглась.

— Нам не о чем разговаривать! — голос дрогнул, сорвавшись на крик. — Ты слышишь только себя, только свои желания!

Слёзы мешали дышать, слова рвались сквозь всхлипы, дыхание сбивалось, но я не могла остановиться.

— Ты... ты превратил мою жизнь в ад! — выкрикнула я, задыхаясь. — Хорош мужчина, нечего сказать!

Он молча смотрел, лицо было каменным, лишь мышцы на скулах дрогнули. Потом он поднял руку. Я взвизгнула и рефлекторно прикрыла голову, съёжилась на полу, дрожа, чувствуя, как горло сжимается, а сердце бьётся где-то в ушах. Мир на миг застыл.

Шаг. Скрип джинсовой ткани о пол. Феликс опустился рядом, на одно колено. Холодно, ровно, без оттенков в голосе, он спросил:

— Ты думала, что я тебя ударю?

Я не смогла ответить. Только всхлипнула, уткнувшись в колени, и слёзы снова хлынули сами собой. Они и ответили за меня — горько, беспомощно, громко. Я молчала. Не могла — не хотела — произносить вслух то, что оживало в памяти. Внутри всплыло — горький запах чего-то терпкого, громкий голос, звон разбитого стекла, короткое слово «воспитание» и боль, резкая, унизительная. Тогда я поняла, что удары могут быть не только физическими. Иногда они проникают глубже, оставляют след в душе, а не на коже.

Феликс грязно выругался, коротко, глухо — будто сам себе. А потом вдруг аккуратно, почти бережно, обхватил меня за талию, поднял на руки. Я ойкнула от неожиданности, но вырваться не успела — в следующее мгновение он сел в кресло, усадив меня к себе на колени. Сердце бешено билось, но в его движениях не было ни грубости, ни злости. Он просто держал меня, обняв одной рукой, а другой — осторожно, почти нежно, провел по волосам. Его ладонь теплая, уверенная. В комнате стояла тишина, только мое прерывистое дыхание и глухое биение его сердца где-то совсем рядом.

— Я никогда не бил женщин, — сказал Феликс глухо, будто клятву произносил.

Я не ответила. Слёзы почти иссякли, остались только влажные следы на щеках и хриплое дыхание. Грудь жгло, будто я бежала слишком долго.

— Кто посмел тебя ударить? — спросил он после короткой паузы, и в его голосе впервые прозвучало что-то опасное, низкое, едва сдерживаемое.

Я опустила взгляд, снова промолчала. Пусть думает, что хочет. Он тяжело вздохнул, наклонил голову, прижавшись лбом к моим волосам.

— Я был неправ, — тихо сказал он. — И... готов исправить ошибку.

Эти слова будто ударили током. Я резко подняла голову, глядя прямо ему в глаза. Гнев вернулся мгновенно, горячей волной.

— Тогда верни мне мой первый поцелуй, — бросила я, почти шепотом, но с таким вызовом, будто кинула перчатку.

Феликс не смутился. Даже не усмехнулся. Просто смотрел — спокойно, пристально, так, что воздух между нами стал плотным.

— Я могу сделать так, — произнес он после короткой паузы, — чтобы ты полюбила меня.

И в этих словах не было иронии. Только странная, почти болезненная серьезность.