На улице было прохладно, осенний воздух пах мокрым асфальтом и ночным городом. Мы сели в машину, и вскоре огни улиц поплыли за окном — витрины, вывески, неоновые блики на стекле. Я пыталась угадать, куда мы едем, но Феликс не сказал ни слова. Его лицо было спокойным, сосредоточенным, и лишь редкие взгляды, брошенные в мою сторону, заставляли сердце ускорять ритм.

Машина свернула на широкую улицу, и вскоре остановилась у огромного здания, в котором я сначала не узнала ничего знакомого. Высокие стеклянные фасады, афиши, свет прожекторов — что-то важное, масштабное.

Мы зашли через боковой вход — там, где было написано «Для сотрудников». Феликс коротко перекинулся фразами с охранником, тот кивнул, отворяя дверь. Я шла за Волковым по коридору, где слышались приглушённые голоса, запах пыли и гримёрки. Сердце колотилось от непонимания и смутного предчувствия. И вот — огромный зал. Огни ещё не зажглись, сцена — пустая, но величественная. Ряды кресел, звукооператоры что-то настраивают, пробуют свет. Феликс остановился у самой сцены, обернулся и слегка коснулся моего локтя, будто говоря: стой здесь.

Я встала рядом с ним, глядя на сцену, и в груди что-то перевернулось. Смутное чувство — будто я знаю, где нахожусь, но боюсь поверить.

— Феликс… — выдохнула я.

Он молчал, только едва заметно улыбнулся, не отводя взгляда от сцены. Постепенно в зал стали заходить зрители. Голоса, смех, лёгкий гул заполнял пространство, словно сама жизнь вливалась в стены. Люди занимали места, кто-то фотографировался, кто-то переговаривался. А Волков — стоял рядом, будто стена между мной и толпой, и его присутствие давало странное, противоречивое чувство — смесь защиты и давления. Я чувствовала, как сжимается сердце. С каждой минутой предвкушение нарастало, как натянутая струна.

И когда свет начал приглушаться, и первые аккорды зазвучали где-то из-за кулис, я поняла — где мы. Мы были на концерте «Эскапизма».

Как и всегда, сначала на сцену вышел барабанщик — высокий, с коротко остриженными волосами, он отстучал короткий ритм, разминая руки, и зал сразу ожил. За ним появились два гитариста, один из которых эффектно провёл медиатором по струнам, отчего в динамиках раздался резкий, гулкий аккорд. Свет мигнул, и зал словно затаил дыхание. И вот — в полумраке прожекторы выхватили Её.

Морок.

Она вышла уверенным шагом, под гул аплодисментов и рев публики, словно грозовая туча, воплощённая в человеческом облике. Длинные чёрные волосы с отблеском фиолетового света спадали на плечи, кожаная куртка поблёскивала под прожекторами, цепи и металлические аксессуары на ней мерцали, будто молнии. На ней была белая укороченная футболка с принтом группы, рваные джинсы, плотно облегающие стройные ноги, и тяжёлые ботинки, наверняка издающие гулкий стук, когда она шагала к центру сцены, но за звуками толпы было не слышно. Губы — тёмно-розовые, глаза — как раскалённые угли, пронзительные и завораживающие. Она выглядела словно богиня бури, рок и ярость в одном лице.

Толпа взревела. Волна звука буквально ударила в грудь, и я почувствовала, как дыхание сбивается. Морок подняла микрофон и, не теряя ни секунды, выдала душераздирающий гроул — такой мощный, что казалось, стены зала дрогнули. Звук прошёл сквозь меня током. Я не помнила себя от счастья. Каждый аккорд, каждый удар барабана отдавался внутри, как биение моего собственного сердца.

Я кричала, подпевала, прыгала вместе со всеми, чувствуя, что живу, что вот она — та самая мечта, которую я думала потеряла навсегда. Волков стоял рядом, опираясь на заграждение по обе стороны от меня — будто охрана, невозмутимый и сосредоточенный. Его руки оберегали меня, не позволяя толпе смести меня, а я стояла между ним и звуком, между защитой и свободой.

Морок на сцене была не просто певицей — она была вихрем, огнём, силой, которая ломала стены, смывала боль, рождала свет. Её голос переходил с чистого вокала в экстрим, потом снова в чистый, мягкий, почти ангельский — и обратно. И каждый раз зал ревел громче.

Я чувствовала, как по коже бегут мурашки, как слёзы выступают на глазах от счастья, от этой мощи, от того, что я — здесь.

Морок выкладывалась на полную катушку. Она прыгала, крутилась, смеялась, бросала в зал слова — а публика ловила их, будто дыхание самой жизни. И я знала: этот вечер я не забуду никогда.

Концерт был восхитительным — таким, что, когда свет в зале погас и последние аккорды стихли, казалось, воздух всё ещё дрожал от звука. Толпа ревела, не желая отпускать, но свет уже гас, и музыканты, поблагодарив зрителей, скрылись за кулисами. Я стояла, прижимая руки к груди, не веря, что всё закончилось. Сердце колотилось, как после бега, щеки горели, а в ушах ещё звенели ноты.

Феликс положил ладонь мне на плечо и, чуть склонившись, сказал:

— Пойдём.

Мы прошли через боковой проход, где уже не было публики, только гулкий звук шагов по бетонному полу. Коридор тянулся длинной змейкой, освещённый тусклыми лампами. Воздух пах пылью, потом и чем-то сладковато-металлическим — как после аппаратной.

У двери стояли двое — широкоплечие, в одинаковых чёрных рубашках. Волков коротко кивнул им, и они отступили, давая дорогу.

Он постучал.

— Открыто! — послышался знакомый голос, и сердце у меня забилось сильнее.

Феликс толкнул дверь, пропуская меня вперёд. Комната встретила теплом и запахом грима, кофе и свежего пота — запахом сцены, победы и усталости. Барабанщик и гитарист валялись на диване, кто-то с бутылкой воды, кто-то с закрытыми глазами, лениво переговариваясь. Басист вытянул ноги и листал телефон.

А Ария — Морок — сидела на высоком барном стуле у зеркала, запрокинув голову и, кажется, ловя момент покоя. Свет от гримерных ламп мягко отражался на её коже. Но стоило ей нас заметить, как она распрямилась, улыбнулась и, не скрывая весёлого удивления, сказала:

— Обладатель машины с люком!

Я моргнула, не понимая, а вот Волков хмыкнул, чуть качнув головой.

— Твоими стараниями, — усмехнулся он, — машина уже год как в ремонте. Детали до сих пор из-за границы не довезли. Пришлось пересесть на другую. Без люка.

Ария засмеялась — звонко, по-настоящему, и смех её будто снова наполнил комнату жизнью.

— Я предлагала оплатить ремонт! — сказала она, всё ещё смеясь. — Сам виноват, что отказался.

— Ты предлагала оплатить после того, как устроила шоу с тем прыжком?! — лениво заметил Волков, прислонившись к стене.

Музыканты на диване дружно захохотали.

— Тот концерт стоил этого, — подмигнула Ария, а потом перевела взгляд на меня.

Её глаза, теперь без сценического макияжа, были удивительно тёплыми. Она чуть наклонила голову и улыбнулась — не как рок-звезда, а как человек, который видит кого-то, кто ему сразу симпатичен.

— А ты, значит, та самая? — спросила она с интересом. — Про тебя он говорил.

Я почувствовала, как слова застряли в горле, будто воздух стал вязким, и не смогла вдохнуть. Морок — Ария — стояла прямо передо мной. Настоящая. Не на сцене, не на экране, не на обложке альбома, а здесь, в метре, живая, теплая, с лёгким блеском пота на висках, с усталой, но искренней улыбкой. Сердце дернулось, и к горлу подкатил ком — глаза предательски защипало, будто я стояла на ветру.

Ария заметила это. Она мгновенно спрыгнула со стула — легко, как кошка, — и, не колеблясь, подошла ко мне. От неё пахло кожей, духами с горьковатой ноткой и чем-то металлическим, как от струн. Она обняла меня за плечи — просто, по-человечески, без пафоса — и сказала мягко, почти шепотом:

— Эй… я тоже очень рада тебя видеть. И мне лестно, что ты так реагируешь.

Я сглотнула, чувствуя, как дрожь пробегает по телу, и едва выдавила из себя:

— Я… я очень хотела вас увидеть.

Ария тепло улыбнулась — не сценической, выученной улыбкой, а настоящей, доброй.

— Ну вот, — сказала она. — Увидела. Теперь уже не отвертишься.

Потом обернулась, будто что-то вспомнив: