— Каким же ветром тебя занесло в тату-салон? — наконец спросил он, чуть повернув голову.

Я рассмеялась.

— Я вообще человек увлекающийся. В детстве ходила в школьный хор, потом на курсы рисования. Вот там и познакомилась с одним татуировщиком, он показал мне, как работает машинка. Мне стало интересно, я начала пробовать, потом пошла на курсы. Ну, а дальше — понеслось.

Феликс чуть приподнял бровь, уголок губ дернулся.

— Значит, ты всё-таки ботаничка до мозга костей.

— Разве это плохо? — я удивлённо посмотрела на него.

— Скучно, — ответил он просто, будто констатировал факт.

Я фыркнула.

— И как ты вообще с таким подходом умудряешься учиться в университете?

Он усмехнулся, лениво, почти самодовольно:

— Легко. Я школу закончил с золотой медалью и красным дипломом.

— Что? — я чуть не споткнулась. — Ты?

Он лишь пожал плечами, будто это не имеет никакого значения. Мы шли ещё несколько шагов молча, а потом Феликс вдруг спросил, тихо, глядя вперёд:

— Откуда у тебя такие установки?

— Какие установки? — я остановилась, не понимая, о чём он.

Феликс тоже остановился. Мы стояли у перил набережной, ветер трепал мои волосы, отражения огней дрожали на воде. Он посмотрел вдаль, потом перевёл взгляд на меня — спокойный, внимательный, слишком проницательный.

— Откуда такие установки на первый поцелуй? — тихо спросил Феликс, глядя прямо на меня.

Я моргнула, не сразу поняв, что он имеет в виду, а потом выдохнула, чувствуя, как щеки медленно заливает жар.

— Родители, — сказала я наконец. — Они учились вместе в школе, потом в универе. Всю жизнь — рядом. Мама часто рассказывала, что они начали встречаться, но поцеловались впервые только перед свадьбой.

Я улыбнулась, глядя куда-то поверх его плеча, в огни, отражавшиеся в реке.

— Она говорила, что это было… чистое, светлое чувство. Без спешки, без сомнений. И мне… хотелось, чтобы у меня было так же. Чтобы это было по-настоящему, с человеком, которому я могу доверять.

Феликс молчал. Лишь ветер шевелил его волосы, да где-то позади проезжала машина. Он стоял, чуть нахмурив брови, глядя на воду — задумчиво, будто в её глубинах пытался что-то понять.

Молчание тянулось, но оно не было неловким — скорее каким-то… тяжелым, насыщенным смыслом.

— Чистое и светлое, — повторил он едва слышно. — Звучит слишком хорошо, чтобы быть правдой.

Я тихо усмехнулась:

— Может, я просто старомодная.

Он повернул голову, посмотрел на меня, долго, пристально, почти нежно.

— Нет, — сказал наконец. — Просто не испорченная. Ты всё время стараешься быть правильной. Как будто боишься сделать шаг не туда, — сказал он тихо. — Кто тебе сказал, что ошибаться — нельзя?

— Меня так воспитывали, — выдохнула я, не сводя с него взгляда. — Делать всё правильно, не оступаться, не подводить. Всегда держать лицо, даже когда внутри всё рушится.

Повисла короткая пауза, только волны тихо шептались под перилами. Я покосилась на него и сдержанно спросила:

— А почему ты такой наглый?

Феликс усмехнулся уголком губ — медленно, лениво, будто этот вопрос был для него чем-то приятным.

— Меня тоже так воспитывали, — спокойно ответил он. — «Вижу цель — не вижу препятствий».

Я фыркнула, пряча улыбку:

— Судя по всему, ты просто идёшь всегда на таран.

Он даже не попытался возразить, наоборот — чуть приподнял подбородок, будто в этом и правда была гордость.

— Так и есть, — сказал он ровно. — За мужчину говорят поступки, а не слова. Так дед учил. Сказал — сделай. Решил — не отступай.

Он замолчал, глядя вперёд, и в ту секунду от него веяло чем-то уверенным, почти непоколебимым. Я вдруг поняла — он не хвастался. Он просто констатировал факт, как человек, привыкший держать слово и действовать, а не оправдываться. И почему-то это внезапно стало немного страшно… и притягательно одновременно.

Мы шли дальше вдоль набережной, и вдруг музыка потянула нас к небольшой площадке, где выступала группа уличных музыкантов. Саксофон, гитара, мягкий ритм барабанов — всё звучало удивительно гармонично. Люди вокруг смеялись, хлопали, кто-то танцевал прямо под открытым небом. Воздух пах кофе и морем, и всё казалось таким лёгким, будто весь мир на минуту перестал спешить.

Я невольно улыбнулась, слушая мелодию. Вокруг столько радости, движения, жизни. Волков стоял чуть позади, и вдруг я почувствовала, как его руки осторожно легли мне на плечи, потом скользнули вниз, будто сомневаясь, и мягко обвили талию. Не крепко — скорее просто чтобы быть рядом. Возможно, поддался атмосфере. А может, понимал, что девочкам нравятся такие моменты.

Я не стала отстраняться, просто стояла, слушала музыку и ловила себя на мысли, что с ним почему-то спокойно. И всё же где-то внутри зудело воспоминание — как он тогда, в самом начале, язвительно высказался о театре, о разговорах «ни о чём». Хотелось спросить, почему он так, зачем — ведь он ведь может быть и мягким, и внимательным, когда захочет.

Когда мы двинулись дальше по набережной, я, не удержавшись, всё-таки спросила:

— Мне показалось или ты... в целом несколько пренебрежительно относишься к женщинам?

Он бросил на меня взгляд из-под ресниц, в котором мелькнуло что-то вроде удивления, но потом спокойно ответил:

— Только к определённой категории. К тем, кто хочет устроить жизнь за счёт мужчины, не представляя при этом из себя ничего.

Я промолчала. Идти рядом стало как-то тише, серьёзнее. Феликс, видимо, понял мой молчаливый вопрос по-своему — скользнул по мне взглядом, чуть усмехнулся и добавил:

— Ты не в этой категории, если ты об этом.

Я хмыкнула.

— И на том спасибо.

Он улыбнулся — едва заметно, почти по краю губ.

— Не благодари, просто констатирую факт.

И мы пошли дальше — под свет гирлянд, под шум воды, под тихую музыку, доносившуюся со стороны площадки, где всё ещё кто-то пел о свободе и любви.

Мы шли молча, и тишина между нами казалась не неловкой, а какой-то мягкой, живой. Люди вокруг смеялись, парочки останавливались сфотографироваться у фонарей, дети ели сладкую вату, ветер приносил запах карамели и жареных орешков. Всё это было словно из другой жизни — спокойной, тёплой, где нет ни сложных разговоров, ни утомительных мыслей.

Феликс вдруг сказал, не глядя на меня:

— Знаешь, я не всегда был таким.

— Каким — «таким»? — спросила я, чуть сбавив шаг.

Он пожал плечами.

— Прямолинейным. Жёстким. Я просто понял, что если не идти вперёд, тебя затопчут. Люди любят слабость только на словах.

— А ты любишь силу? — спросила я тихо.

Феликс усмехнулся уголком губ:

— В других — уважаю. В себе — требую.

— Звучит как манифест, — заметила я.

— Возможно. Но у каждого своя броня.

Он на секунду повернул ко мне голову — в его глазах отражались огни фонарей и что-то ещё, чуть грустное, почти человеческое. И, кажется, именно в этот миг я впервые увидела в нём не только самоуверенность и силу, но и усталость. Настоящую.

Мы остановились у самой воды, где огни города рассыпались на ряби, словно кто-то уронил пригоршню звёзд.

— Знаешь, — сказала я тихо, — может, иногда броню можно снять. Хотя бы ненадолго.

Он усмехнулся, но взгляд у него стал странно мягким.

— Опасный совет, ягодка. С тобой я и так теряю осторожность.

Я не знала, что ответить, просто смотрела на отражение в воде и чувствовала, как ветер треплет волосы. Мир будто сузился до этих нескольких метров набережной, до шороха волн, до тихого его дыхания рядом.

— Пойдём? — спросил он наконец.

Я кивнула, и мы пошли обратно — не спеша, почти в такт шагам. И впервые за долгое время мне было не страшно идти рядом с ним.

День пролетел незаметно. Впрочем, как и неделя. Лекции шли своим чередом — насыщенные, сложные, требующие сосредоточенности, но от этого только интереснее. Я чувствовала, что наконец учусь по-настоящему — не ради отметок, не из страха, а из желания понять, впитать, стать лучше. В этих аудиториях, среди шелеста страниц и скрипа ручек, было ощущение, будто я возвращаю себе ту часть жизни, которую когда-то потеряла.